Чтение онлайн

Вениамин Иванович обещал навестить меня. И навестил. Я рассказала ему о Вере.

— Понимаете, это такой человек, такой человек...

— Понимаю, — грустно улыбнулся Вениамин Иванович.

— Трудно, вам, — сказала я.

Он не сразу ответил.

— Служба. — И спросил: — Куда думаете после отдыха поехать?

— Конечно, в родную Панфиловскую.

— Я так и предполагал. Но...

— Никуда больше! Только в Панфиловскую.

— Понимаю. Но Москва лучше нас знает, кого куда, направить. Война.

На передовой мы мало говорили о войне, быть может, потому, что сами были и ее частицей. Не говорили и в плену. А вот теперь война снова оборачивалась ко мне своим безжалостным лицом. И, грешница, я обрадовалась, потому что почувствовала: опять нужна, опять без меня в каком-то окопе труднее. И вдруг спохватилась: а Вера? А товарищи?

— Все, что в моих силах, сделаю, — пообещал Вениамин Иванович, собравшись уходить.

Пока он был в избе, бабушка Марфа всем своим видом давала понять, что ждет не дождется, когда уберется непрошеный гость.

Вечером прибежала Вера. Счастливая, как может быть счастливой птица, перед которой распахнули дверцу клетки. Она налетела на меня, захлебнулась:

— Майка, свобода... свобода! Кажется, я воскресла из мертвых.

Мы обнимались, хохотали как безумные, тормошили бабушку Марфу:

— Видите, какой он хороший... хороший... хороший... Вениамин Иванович... да!

— Пускай будет по-твоему, — величаво улыбалась Марфа.

Вера призналась:

— Честное слово, сегодня я выпила бы с наслаждением!

Дедушка Иван, забыв набросить на плечи полушубок, выбежал из избы и вскоре появился с запотевшей крынкой самогона.

Вера сказала:

— Я не знаю, есть ли на небе бог, но на земле вы, дедушка Иван, чудотворец!

Мы пили самогон, ели свиное сало с картошкой, заедали остатками пирога с калиной. Захмелели не от водки, от счастья. Вера объявила, что она садится за рояль, и, стуча пальцами по краю стола, как по клавишам, запела любимую песню капитана Лысенко:

Дедушка Иван умудрился плясать под вовсе не плясовую мелодию, а когда Вера перестала петь, он сам затянул своим жиденьким тенорком:

Марфа улыбалась углами губ, а мы азартно хлопали в ладоши. Потом был чай на хлебных обгорелых корочках и сушеной морковке. Вера погрустнела. Я не сразу это заметила и вслух мечтала о нашей совместной поездке в Москву, о возвращении в Панфиловскую дивизию.

Вера покачала головой:

— Пока я никуда не поеду.

У меня перехватило дыхание.

— Не поедешь? Почему?!

— Я попросила Вениамина Ивановича оставить меня возле раненых.

Вскоре она ушла. Мы сидели за столом, молчали. Наконец Марфа обронила:

— Лада.

Я хотела быть с Верой, но не могла перебороть себя, не могла остаться в полевом госпитале. Оправдывалась: «В Москве меня скорее поставят на ноги, и я скорее попаду на фронт, а там каждый человек на счету». И когда получила положенные на проезд документы и паек, засобиралась в дорогу.

Старики мне пожелали необманного счастья. Вера крепко обняла: «Гора с горой не сходится...» — и убежала. Поезд отошел от заснеженного полустанка ранним морозным утром. Я стояла в тамбуре с распахнутой дверью, холодный воздух сизыми клубами путался в моих ногах.

Люди открывали ставни — счастливого пути.

Ярко зеленели из-под снежных шапочек придорожные елочки — счастливого пути.

Дети бежали в школу, размахивая самодельными ранцами, — счастливого пути.

Ветер относил в сторону копоть локомотива, и все чаще, все ритмичнее выстукивали колеса — счастливого пути, счастливого пути.

Москва мне показалась суровой и праздничной. Люди радовались первой победе — разгрому гитлеровских полчищ в подмосковных снегах. В этих боях, узнала я, особо отличилась наша дивизия, и ей присвоили звание 8-й гвардейской. Теперь она носит имя Героя Советского Союза генерала Ивана Васильевича Панфилова. Но сам генерал погиб.

Я испугалась: ни Панфилова, ни капитана Лысенко, ни Искандера нет в живых, а я как бы воскресла из мертвых. Как меня примут гвардейцы? Они кровью добыли это высокое звание, а я была в плену. «Как поправлюсь, попрошусь в другую дивизию», — решила я.

Тогда я впервые вспомнила о Володе. То есть, я все время помнила о нем, но была среди своих однополчан всеми помыслами и надеждами. А теперь обратилась к Володе вся.

...Мы поженились в тридцать шестом, когда мне не исполнилось и восемнадцати. Совсем девчушка. Володя был четырьмя годами старше и казался мне мудрым, опытным, заботливым. Еще бы, он — военный, взрослый, а я, по уверению мамы, безрассудный ребенок. Он не только любил, он ждал доверия, уважения, а мне было приятно устраивать озорные тайны.

Вы скажите: у этой женщины все в прошлом. Быть может, но это жестоко. Жизнь в ожидании — не значит, все в прошлом... А он был неуклюже ласковым, мой Володя. Большие серые глаза, высокий, стройный. Серьезный. А я, хохотушка, по плечо ему. Прижмет меня к своей груди — дух перехватит. Скажет: «Забот мне с тобой, малюсенькой». И называл — дорогаечка.

В сорок первом я жила с родителями в Алма-Ате, училась в юридическом институте, а он служил в Каунасе в артиллерийском полку командиром взвода управления. Он гордился этим. И я гордилась.

В мае ему дали отпуск, и он приехал. Мы ходили в горы, по ночам жгли костры, играли в догонялки. Однажды рассвет застал нас на Веригиной горе. Вдали высокие снеговые вершины розовели отраженным светом: за хребтами занималась заря, а в долине спал город. Мы спустились и внизу под деревьями увидели речушку Казачку. Гудок ТЭЦ пролетел над нами и эхом отозвался в ущелье.

Я теперь часто думаю: именно в то утро со мной случилось необыкновенное, то, что «в жизни раз бывает восемнадцать лет». Я почувствовала, как мне дороги и горы, и долина, и город, и люди. Я поняла, что не могу без них жить, и хотела, чтобы они не могли жить без меня.