Чтение онлайн

— Володя, я люблю тебя!

— Быть не может?! — дурашливо изумился он.

— Не смей смеяться... Я люблю тебя, потому что ты небо, и горы, и воздух, которым я дышу, и сад, и твой детдом, и твоя Испания, и твои пушки-гаубицы! — И, крепко держа его за руку, я припустилась вниз по склону.

С размаху мы бултыхнулись в реку. Володя поднял меня на руки и понес по руслу, приговаривая:

— Моя дорогаечка... дорогаечка.

Дома он шутил, проказничал, поставил все вверх дном. Мама дивилась:

— Подменили зятя.

Он уехал в полк внезапно — по вызову. В субботу пришла от него телеграмма: «Доехал благополучно, целую». А пополудни в воскресенье мы узнали — началась война... С тех пор мы не виделись.

В Москве, после того как я немного поправилась, меня держали в резерве командного состава военно-медицинской службы. Прежде здесь была школа. Огромный спортивный зал пустовал, и в нем происходили встречи и свидания. В сумраке при задернутых в целях маскировки окнах.

Однажды уборщица сказала мне:

— Там тебя спрашивают.

Я никого не ждала. Пошла, стараясь не прихрамывать на правую ногу. Высокий военный маячил на противоположном конце зала. Он рассеянно посмотрел в мою сторону и отвернулся. Он, если и ждал кого-нибудь, то не меня. Потоптавшись у дверей, я вернулась к себе.

Из глубины коридора долетел раздраженный голос уборщицы:

— Трехсвятская, ну чего ты, он ждет!

— Кто? Где?

— В зале.

Сильно забилось сердце. Мне вдруг почудилось: в той, одиноко стоявшей посредине зала фигуре было что-то знакомое. Я испугалась: он! И побежала по коридору в противоположную сторону. Налетела на шкаф, больно ушибла раненую руку, упала.

Тут и догнал меня Володя.

— Майка, родная... что с тобой?

— Не подходи... не хочу... не надо! Я калека... больше, чем калека!

Володя поднял меня... А потом мы сидели в сумеречном, холодном зале, и он, срываясь с голоса, корил:

— Как ты могла сказать такое — калека. И рубчик на лбу идет тебе. И на губе просто красиво. — Он скупо улыбнулся. — И потом, такое время... неизвестно, что может произойти завтра со мной... с тобой, а ты: «Не хочу видеть...» Ах ты, моя дорогаечка.

Он гладил меня по голове, по лицу, целовал и говорил грустно и строго:

— Только теперь я понял, почему ты перестала писать мне, уродинка. И полечиться тебе действительно надо, чтобы стать настоящим бойцом: война еще впереди. Я буду хлопотать, чтобы тебя назначили в нашу часть, и мы будем служить вместе.

Володя уехал, а я, воспрянув духом, принялась готовиться к переменам в жизни... Они произошли раньше, чем я могла предполагать. Утром другого дня мне вручили предписание отбыть в энскую воинскую часть.

— Явитесь к военному коменданту станции Зуевка, он в курсе дела.

С первым поездом я уехала из Москвы, не повидавшись с Володей...

На станции шел снег, текучий, метельный. Ветер свистел в проводах, путался в ветвях заиндевелых деревьев, рвал на клочья черный паровозный дым. Паровозы, захлебываясь снежной круговертью, тоскливо посвистывали. Подняв ворот подаренной Ольгой кацавейки, я шагнула навстречу ветру.

Комендант оказался старым добрым майором. Он ужаснулся: «В такую погоду и в таком наряде», — и позвонил в часть.

За мной на розвальнях приехал лейтенант. С порога спросил:

— Где военфельдшер?

— Я.

Он удивленно поднял брови:

— Такая пигалица?! — и звонко, открыто рассмеялся. А когда разглядел, что я после ранения, решительно заявил: — Не вы за ранеными, а они должны будут ухаживать за вами... что же это получается? Нет, нам такие не нужны: у нас гвардейская часть... бой на носу. — Он лихо откозырял и был таков.

Я проглотила слезы, спросила у коменданта, где находится часть. Он все понял и не удерживал, помог закинуть за спину вещевой мешок, сунул в карман пачку галет и комкового сахару.

И я пошла на запад сквозь ветер и снег по пустынной в этот час дороге. Шла, экономя силы. Возле скованной льдом речки попались мне встречные розвальни. Лошадь шла ходкой рысью. Возница, разглядев меня, натянул вожжи.

— Ну, оказия... садись!

Это был тот самый лейтенант. Я сразу его узнала, но продолжала идти. Он, развернувшись, ехал рядом со мной и уговаривал:

— Извините, честное слово, товарищ военфельдшер. Садитесь, далеко еще... Думал, как лучше, а от комполка получил такой разнос — век не забуду... садитесь, прошу!

Я шла. Но оттого, что лейтенант извинился, что неизвестный мне командир полка вступился за меня, силы мои таяли, как апрельский снежок в погожий день. И все же я шла. Я не пигалица, я солдат...

Лейтенанту надоело уговаривать. Он остановил лошадь, сгреб меня в охапку и, посадив в розвальни, стегнул кнутом ни в чем не повинную лошадь.

— Семь бед — один ответ!

Так между нами установился мир.

Часть, куда я попала, находилась на отдыхе, ждала пополнения, работы у меня было мало, и я хорошо поправилась. Лейтенант оказался талантливым портным: одну гимнастерку ушил по мне, из другой смастерил юбку. Нашел по ноге и валенки, и сапожки. Часто сокрушался: «Ты знаешь, Майя, тогда я приехал к командиру полка, со смешком докладываю — так и так, не военфельдшер, а кривобокая пигалица... Ну дал он мне эту пигалицу, век помнить буду!»

Хорошим человеком оказался лейтенант! И мы дружили. И вообще, я в части, как говорят в народе, пришлась ко двору. Одно меня угнетало: я не знала адреса Володи и не могла списаться с ним. Маме домой я еще ничего не сообщала. Перед самой отправкой нашего полка на фронт меня вызвали в штаб 3-й Ударной армии.

— Вас переводят в другую часть.

Я запротестовала:

— У меня там товарищи, мы выступаем на передовую!

— Так надо, — и представили младшему лейтенанту: — Адъютант командира части доставит вас к новому месту службы.

Адъютант усадил меня в легковую машину, и мы поехали. Ох, эти фронтовые дороги! Сладко покуривая, адъютант загадочно спрашивал:

— А вы, Майя Григорьевна, в какой части предпочитаете служить: там, где любят женщин, или там, где не любят?

«Начинается, — грустно подумала я. — Хороша же часть, если там такие командиры». Я отодвинулась, насколько позволяло сиденье. А он продолжал:

— Надо же отвечать, хотя бы потому, что вас спрашивает адъютант.

Я возмутилась:

— Как вам не стыдно, у меня муж командир...