Чтение онлайн

Склонившись с седла к смотровой щели, Степанов прокричал:

— Ну что, артиллерия, — готова?

— Да вы что, товарищ капитан, спятили?! Демаскируете НП! — задохнувшись от гнева, старался перекричать комбата Береговой, но тот, вздыбив коня, уже разносил своих минометчиков:

— Сейчас же... немедленно беглый огонь вон по тому гребню!

Потом командир дивизиона увидел, как Степанов на полном намете приник к шее коня и, размахивая самодельным стеком, словно клинком в стремительной атаке, исчез за поворотом оврага.

Увеличенный до чудовищных размеров в стереотрубе возник огненный разрыв бризантного снаряда. Холодные комья земли посыпались на управленцев, и Береговой услышал, как тонко и протяжно застонал кто-то там, где только что, по приказу Степанова, торопливо отстреливались минометчики...

Только к вечеру сумел Береговой заглянуть ненадолго к Макатаеву и Соколову. Уже остыли, прочищенные банниками, стволы орудий прямой наводки. Макатаев стоял на своих крепких ногах и, не отрывая от глаз бинокля, поучал:

— В состоянии торопливости больше не надо, товарищ наводчик, — три снаряда маху дал.

— Да она, как крыса, ныряла, эта машина, — виновато оправдывался наводчик, протирая панораму.

— Вот и не надо... совсем не надо торопливость... Раз — навел, раз — огонь.

— Зато, товарищ лейтенант, с элеватора наблюдательный ихний здорово сковырнули, — не удержавшись, вступился за наводчика Соколов. Ему не хотелось, чтобы командир дивизиона остался недоволен результатами работы его орудия.

Башенка элеватора чернела темным рваным провалом. Забара долго смотрел туда, молча скручивая самокрутку, долго не раскуривал, раз-другой откусывал кончик. Потом решительно чиркнул спичкой и жарко раскурил.

— Ничего... Главное — стоим. А он — лежит.

Все посмотрели туда, куда протянул тяжелую руку Забара.

На дороге, что вела к догоравшим Новинкам, лежали остовы разбитых, с тупыми, короткими капотами машин, трупы толстых короткохвостых коней, валялись у полусожженных стогов исковерканные пулеметы и минометы. И только откуда-то из глубины рощи взлетали первые сторожевые ракеты немцев.

— Это им за Петрашку, — подошел к орудию Соколов и сделал какие-то заметки на стволе: он открывал счет мести врагу.

Для осуществления октябрьского наступления на на Москву фашистское командование сосредоточило крупные силы. Только против одной дивизии генерала Панфилова, защищавшей в первые дни боев рубеж Московское море — совхоз Булычево, действовали две танковые, две моторизованные и одна пехотная дивизии фашистов. С рассвета и до позднего вечера немецкие самолеты обрушивали на боевые порядки наших частей непрерывные бомбовые удары, причинявшие, впрочем, незначительный урон.

После очередного налета фашистской авиации бойцы невесело ворчали:

— Сори пока, сори. Наша земля все выдержит. Посмотрим, что запоете, когда мы наступать начнем. — И с молчаливым ожесточением отбрасывали атакующих автоматчиков врага, отбивая их яростный натиск.

Пока дивизия изматывала силы противника на дальних подступах к Москве, там, в столице, разрабатывался стратегический план контрнаступления, готовились резервы. С 20 октября 1941 года постановлением Государственного комитета обороны в Москве и прилегающих к городу районах было объявлено осадное положение, и все москвичи, от пионера до старика, стали в строй защитников столицы социалистического государства.

Ездовые, часто бывавшие в Подмосковье (они доставляли в полк сено для коней), рассказывали о строительстве оборонительных рубежей, которые возводило население. В одну из поездок Печерин случайно повстречался с женщиной, которая расспрашивала бойцов об Азии в день прибытия дивизиона в Волоколамск. Печерин не удержался и, подойдя к ней,спросил:

— Что, мамаша, до Азии, выходит, не доехала?

Женщина отставила в сторону лопату и вскинула на ездового усталые глаза. Помолчала, будто что-то припоминая.

— Или забыла, как в Ильинском нас остановила? — напомнил ей Печерин.

— Забыть не забыла, а тебя-то я тогда что-то не приметила, папаша, — сказала женщина. Они оба засмеялись, потом женщина нахмурила свои русые брови и деловито объяснила:

— Незачем нам сейчас в Азию, когда немцы на Москву прут. Вот гляди — вся моя бригада налицо: могилу фашистским танкам готовим. А без Москвы, без Советской власти и в Азии жизни не будет, — заключила она и привычно принялась за работу.

Подобные разговоры, как на крыльях, сразу облетали все подразделения. Работа политруков и комиссаров приобретала особенно действенную силу. Дивизионная газета призывала: «За Москву любимую в смертный бой, товарищи!», и политрук Клочков писал в эти дни: «Больше мужества, честности, боевые друзья. Мы — советские люди, и нас нельзя победить!»

Баурджан Момыш-улы стал особенно строгим, придирчивым. Он требовал от своих подчиненных, казалось, невозможного в боевой обстановке: быть всегда выбритыми и подтянутыми, опрятными. Никакие неожиданные обстоятельства не могли сорвать банного часа в его батальоне. Он утверждал:

— Опрятный, дисциплинированный боец — самый стойкий в моральном отношении!

И этот свой принцип он осуществлял с железной последовательностью.

Генерал Панфилов почти неотлучно находился в войсках. Его штаб, возглавляемый полковником Серебряковым*, оказался гибким, исполнительным, инициативным. И самое главное, — работа штаба непрерывно совершенствовалась: значит, генерал не ошибся, подобрал людей умных, мужественных, знающих...

А бои нарастали, усложнялись, и два-три раза в день в дивизию приезжал командарм Рокоссовский*. Вот и сейчас он только что приехал, и Панфилов явился к нему.

Они остались в комнате вдвоем — Панфилов и генерал-лейтенант*. Панфилов сидел ссутулившись за столом. Перед ним оперативная карта — зеркало боя. Генерал-лейтенант Рокоссовский, высокий, стройный, красивый, размеренно шагал по комнате, прислушивался к грохоту, то приближавшемуся, то затихавшему, стараясь угадать течение боя.

— Выдержат ли? — словно себя самого спрашивал он, потирая высокий лоб длинной белой ладонью. Лицо у генерал-лейтенанта свежее, молодое, со здоровым румянцем на щеках.

— Выдержим! — твердо отвечал генерал-лейтенанту Панфилов.

Артиллерийская канонада усиливалась, стекла в окнах начинали вздрагивать, жалобно позванивая, да и сама комната покачнулась и заскрипела.

— Готовят вторую атаку. — Рокоссовский вскинул левую руку и обнажил часы-браслет. — Значит — сегодня.

— Сегодня так сегодня. Поколотим второй раз, — ворчливо отозвался Панфилов и посмотрел на карту. Его взгляд остановился на селении Рюховском.