Чтение онлайн

— Поймут ли это когда-нибудь немцы? — после короткой паузы заметил комиссар.

— Фашисты нет. А немецкий народ поймет. Ну да поживем — увидим, как говорится.

Во все время пребывания в полку не покидало Панфилова радостное настроение. Таким он появился и на полковом партийном активе.

Он вошел в импровизированный зал, и все, кто пришел на полковой актив, встали и так стояли, хотя можно было и сидеть, пока Панфилов не опустился на табурет за столом президиума. В продолжение всего собрания он молчал, как бы не проявляя интереса к речам выступающих. Но на самом деле память его оставляла все важное, нужное, необходимое и отметала прочь случайное, наносное. Умение хорошо слушать было одним из качеств генерала. Годы и годы, проведенные в рядах Красной Армии, непрерывное общение с самыми разнородными людьми и большая воспитательная работа, которую ему приходилось всегда вести, приучили его уметь хорошо слушать. Быть может, поэтому сам Иван Васильевич длинно говорить не любил.

Так и сегодня. Когда ему предоставили слово, он молодо поднялся со стула и, следуя своей неизменной привычке, заложил руки за спину.

— Товарищи коммунисты, я согласен полностью с теми, кто высказался до меня: великий праздник Октября мы должны встретить и провести так, как подобает советским воинам. Это правильно. В традиции нашего советского народа — встречать свой праздник производственными успехами, победами. Так было до войны. Так будет и теперь. Мы с вами встречаем наш праздник в окопах, с оружием в руках. Нанести фашистам наиболее сильный удар — вот наше предпраздничное производственное задание. А чтобы нанести такой удар, мы должны знать противника, знать его самое уязвимое место. А у кого, как не у фашистов, лучше всего узнать об этом?.. Мы должны... мы обязаны к празднику добыть хорошего «языка». Об этом здесь мало говорили, но я придаю этому первостепенное значение.

Панфилов умолк и спокойно сел на табурет, положив руки на стол прямо перед собой. Все, кто услышал его слова, восприняли их как боевой, неотложный приказ, хотя слово «приказ» ни разу не было упомянуто на этом полковом партийном активе...

Поздним вечером покидал Панфилов полк. Перейдя через дорогу к штабу полка, где стоял его конь, он заприметил невдалеке какого-то бойца, ползавшего по снегу. Генерал подошел к нему, засветил карманный фонарик. В светлом пучке на него без испуга глядели знакомые глаза Сырбаева.

— Что ты тут делаешь?

— Письмо обронил, товарищ генерал.

— А это что?

— Это... это письмо, — замялся Сырбаев и проворно сунул листок в карман.

— Хитришь, приятель!

И Сырбаев совсем тихо признался:

— Фотографию выронил я.

— Понимаю... Сейчас мы ее отыщем. Не топчись, зароешь в снег еще.

Беспокойный световой зайчик забегал по серому снегу, пригнувшись, генерал и боец жадно следили за ним.

— Вот она! — почти враз воскликнули они оба, и оба потянулись за темным квадратиком. То ли генерал оказался проворнее, то ли был ближе, только он первым взял фото и, тотчас погасив фонарик, протянул бойцу.

— Напиши и от меня привет.

— Ольге?

— Ей.

Сырбаев горячо поблагодарил и, забыв попрощаться с генералом, скрылся за углом штабного дома.

Только в землянке своей роты он очнулся, радостно возбужденный стал рассказывать товарищам о содержании письма и о своей встрече с Панфиловым, и о том, как обрадуется Ольга привету генерала.

Фролов, задумчиво глядя на фото, на котором была изображена курносенькая белокурая девушка, шутливо подзадорил:

— А что, генерал знаком с ней?

У Сырбаева вытянулось лицо. Он только теперь сообразил, что Панфилов не знал его девушку, а он так растерялся, что даже не показал ему фотографию. Но выражение озадаченности тут же исчезло с его открытого смуглого лица.

— Если просил передать привет, значит, знает, — решительно заявил он.

— Генерал все знает, — охотно сдался Фролов, думая, видимо, о чем-то своем.

Сырбаев спрятал фотографию и, примостившись у печурки, возбужденно заговорил:

— Ребята, «языка» достать мы должны. Обязательно должны. Сам генерал приказал нам. Мы не можем не достать «языка».

На фронте по-прежнему стояло затишье, А в дивизии Панфилова продолжалась напряженная работа. Артиллерийская разведка — вся на «глазах». Сидели управленцы на деревьях, на чердаках, где пахнет голубиным пометом и прелой мякиной, глубоко в земле, за еле приметными холмиками под самым носом у немцев.

Трудная и увлекательная работа — артиллерийская разведка! Она напоминает работу ученых. На наблюдательном пункте — тишина, собранность и готовность к любым неожиданностям. Здесь человеком владеют внимательность, неумолимая последовательность, стремительность, ясность мысли и страсть, равная по духу и напряженности страсти исследователя. И если ты настоящий разведчик-артиллерист, то случайный блеск в окулярах тотчас обернется каской или лезвием штыка, полуразрушенный угол фундамента — противотанковой пушкой, едва различимый беловатый и совсем прозрачный парок — неосторожно открытой дверью совершенно невидимого блиндажа, который фашисты, задохнувшиеся от дыма сигарет, решили проветрить. Ночью — свой приметы. И не только вспышки дежурных пулеметов и ракет — звук шагов, приглушенный говор и стук движка — зарядителя аккумуляторов — все это цели.

Так думал Береговой, склонившись над планшетом с измерителем и хордоугломером в руках. На планшете — густая извилистая цепь кружочков-целей. Каждый новый день прибавляет новые кружочки, обведенные то твердой сплошной линией, то пунктирной. На некоторых кружочках — кресты. На планшете они уже больше не нужны: не стало у врага этих целей, — гаубичная батарея Андреева неплохо поработала над ними...

Андреев — замечательный стрелок. Орудия, словно живые существа, подчиняются ему и бьют без промаха. Бойцы за командира — горой. Эту любовь Сережа Андреев снискал отвагой, боевым духом и умением в самых отчаянных положениях колотить фашистов и без потерь выводить батарею из огневого кольца. Давно он потерял счет случаям, когда немецкие автоматчики едва не застигали его на наблюдательном пункте. В ответ на упреки Берегового в неосторожности Андреев обычно только машет рукой:

— После третьего раза они уже меня не поймают... Черта с два!

При воспоминании об этом Береговой снова улыбнулся и тотчас вздрогнул от резкого голоса Марачкова:

— Встать, смирна-а!

Береговой вскочил и увидел генерала. За его спиной — Скоробогат-Ляховский и девушка-боец с дерзкими голубыми глазами, которые оглядели артиллеристов вызывающе строго и предупреждающе. Панфилов внимательно разглядывал планшет и требовал пояснений. Выслушав, повелительно сказал:

— А теперь ведите на наблюдательный. Посмотрим все эти планшетные красоты в натуре.

Береговой торопливо взобрался на чердак. За ним, не отставая, спешила девушка, за ней генерал. Панфилов сел за стереотрубу и по-артиллерийски начал обшаривать всю оборону немцев, изредка приказывая навести перекрестие на ту или иную цель. Высмотрев все, что ему нужно, он пригласил девушку:

— Ну, Женя, теперь садись ты. Артиллеристы тебе покажут живых фашистов. Ты ведь еще не любовалась ими при помощи этой хитрой машинки, — он уступил ей место у прибора.

«Должно быть, это и есть Женя Иванова, переводчица штаба дивизии», — догадался Береговой.

Женя сидела за стереотрубой очень долго и назойливо выспрашивала: что за этим оврагом, куда он ведет, почему тот холмик не белый, а лиловый, и что за пестрая полоса видна там, на том вот взгорке.

Кончив осмотр вражеских позиций, генерал и переводчица уехали, а комиссар полка возвратился в комнату.

— Сидите, сидите, товарищи, — сказал он вставшим управленцам и медленно подошел к столу.

Удивительный человек комиссар. Он успевает бывать и на самых передовых наблюдательных пунктах, и на огневых позициях, и на тыловых базах, причем два бойца готовы поклясться, что они встречались со своим комиссаром в один и тот же час в пунктах, разделенных километрами.