Собрание сочинений в пяти томах. Т.1
Шрифт:
Отец так и видит перед собой два серебряных клина выхоленной бороды и укоризненный взгляд старого чиновника. Слышит густой рокочущий голос, изрекающий свои маленькие чиновничьи мысли, возмущенный всяким отступлением от обычных норм и регламентов, которые он отождествляет с порядочностью, долгом и совестью даже…
— Сними мундир! Я тебя ругать буду! — обращался он к внукам-пажам, перед тем как учинить кому-либо из них жесточайший нагоняй.
«России остается краснеть перед Европой!» Вот что сейчас ему кажется самым важным. Какой шокинг! Какая ерунда!
И что он там понес о Духе? Да ему-то, пожалуй, отними у него квартиру на Галерной с уютной молельной, где днем и ночью горят неугасимые лампады перед огромной родовой иконой Богоматери в ризе, украшенной драгоценными камнями, — перед ней каждое утро и вечер трудолюбиво склоняет он свои подагрические колени — отними ее, так, пожалуй, покажется, что и молиться негде и ни к чему… Ах, дядюшка, дядюшка!..
И, взяв из бювара лист почтовой бумаги, он макает перо в большую чернильницу и начинает письмо:
«Дорогой, милый дядюшка! — пишет он. — Просто ужасаешься, как летит время. Получил твое письмо и хотел сейчас же ответить, а вот прошла целая неделя, пока собрался взяться за перо… Что ты мне говорил о Духе? Не понимаю. И еще с предисловиями и послесловиями о правах старшинства, точно ты всегда и всего не можешь мне говорить. Приобретенные права не утрачиваются, и от тебя услышать что-либо, и не условно, а безусловно, для меня обязательно, хотя из этого не следует, чтобы я не стал оспаривать того, что считаю несправедливым. Так и в данном случае: буду категорически отстаивать не свое право, но право истины. Сообрази, душенька, где твой Дух? Неужели ты оставляешь его в Мелкове или на Галерной? Надеюсь, он все же с тобой, где бы ты ни был. Почему же я должен был оставить его в Новинках? Omnia mea mecum porto [70] — он всегда со мной и очень мало зависит от места. И на искусство у меня свои воззрения. Еще давно я писал: „Искусство — вздор, утеха и забава…“ Это не значит, что у меня эта забава не была серьезной забавой, но в идолослужение я ее не раздуваю. О моем „Гамлете“: я уже, увы, не имею в руках законченного экземпляра, где, как все говорят, мне много удалось так, как я хотел…
70
Все мое ношу с собой (лат.). Изречение греческого философа Бианта из Приены, одного из семи легендарных мудрецов. Истинное богатство человека — в его содержании, вот истинный смысл этих слов. Он сказал эти слова, уходя из города во время вторжения неприятеля и не унося с собой никакого скарба.
Однако, я начал о Духе. „Не угашайте Духа“ — да, но ведь, надеюсь, не человеческого? А о Духе настоящем отсылаю тебя к Апостольским посланиям, где Ап. Павел говорит: „Владейте, как бы не владея, пользуйтесь своим, как бы оно было не Ваше, и не мните, что вам принадлежит имение или самая жизнь ваша, все это и временное, и не ваше“. Кто так рассуждает, не прилепляется к мнимому, и Дух с ним, а не с преходящим. Всю жизнь вырабатывал я в себе женскую чувствительную душу и бодрый независимый разум. Поэтому не плелся в хвосте событий, а шел спокойно им навстречу. Над всем, что творится, я не ахаю, а вижу в нем великое поучение, за которое благодарю Господа. Я ликую среди удрученных, как был всегда уныл среди ликующих. Ликую оттого, что давно пережил грядущее, и рад, что победил удручение ранее, чем оно на нас надвинулось. Тебе кажется странным мой образ мыслей и действий, и ты говоришь: озлобление. Нет, я пережил все еще при старом строе, который вел нас к этой яме, и то, что в других вызывает злобу, во мне вызывает жалость. Все вы всегда смеялись моим словам, а чего другого могли вы ожидать, если не того, что произошло?
И теперь говорю: Франция и Англия не в лучшем положении, чем мы, и больше нас виноваты. Близко время, когда им будет хуже, чем нам, да и сама Германия не устоит. Божий суд совершится над всем и всеми, и будет это скоро. Что делали правительства, что делали дипломатии? Нет, не России краснеть перед Европой, которая и заварила всю эту кашу. Страшно сказать, но ведь бегущие с фронта более правы, чем посылающие их на фронт. Они бегут потому, что над ними три года издеваются, бегут потому, что их истребляют без тени малейшего смысла, — и они правы. В них прав инстинкт шкурный, ибо он, увы, еще самое здоровое, что сейчас осталось!!
Прости, дорогой, но ты бодрое спокойствие принимаешь во мне за равнодушие. Будь же и ты равнодушен и спокоен. Какой бы ад ни обрушился на нас, не теряй присутствия духа, и ты лучше поймешь совершающееся: оно никак не могло быть иначе, оно так и должно было быть, ибо все его таким деятельно готовили… Ты ничего не пишешь о своем здоровье. Надеюсь, ты здоров. Обнимаю тебя крепко. Твой Н…»
Глава V
Кто-то неуверенно стучится в дверь. Все старшие чем-то заняты в других комнатах и не слышат. Подбегаю, чтобы открыть, и вижу на пороге высокую полную даму. Что-то очень знакомое… Прежде чем успеваю сообразить, она поднимает меня в воздух и осыпает поцелуями: «Милый, какой ты стал большой! Ты меня узнал или нет? Ведь не узнал, признавайся!» Теперь-то я, конечно, узнал, но не сразу: это папина сестра — тетя Маша. Входит мама. Они целуются…
Тетя Маша очень взволнована, кажется, еще немного, и она расплачется. Забывая о моем присутствии, она каким-то виноватым голосом говорит маме:
— Мы ведь втроем…
— Втроем? Кто же?..
— Я, Володя и Машенька…
— Господи, как хорошо; ну, а где же они?
— Внизу, у тети Нади… Я не знала, как… Захочет ли Коля… После того… Ну, ты знаешь…
— Какие пустяки… Сейчас я спрошу…
Но голос мамы выдает ее неуверенность.
А отец уже входит и сам. Улыбаясь, он быстро идет навстречу сестре. Они целуются…
— Откуда ты, Маша? Одна?
— Из Петрограда… Нет, мы с Володей и с Машенькой…
На лице у отца промелькнула едва заметная тень, но лишь на мгновение. Короткая стеснительная пауза прерывается его веселым, может быть, чуть-чуть даже слишком непринужденным голосом:
— Ну, а где же они? Отчего не идут?
— Они там внизу, с тетей Надей… Сейчас я… — и тетя Маша исчезает, как будто на крыльях…
Они не решались ехать к нам прямо из-за размолвки старой — отца с его зятем, заехали в Марусино, не ожидая нас встретить, не зная о нас ничего. И времени для разведывательных демаршей не осталось, все совершается как бы само…
Мама молча смотрит на отца. Он видит вопрос в ее взгляде и, пожимая плечами, роняет:
— Лежачего не бьют…
Она так и поняла уже раньше, но это подтверждение снимает окончательно камень с ее души. Ее большие сияющие глаза все еще устремлены на мужа, но теперь стоявший в них вопрос сменился выражением благодарности. Как хорошо, что он так!
А на лестнице уже слышны поднимающиеся шаги и голоса. Вера обнимает свою любимую тетку и кузину Машеньку — Малиновку, как ее у нас прозвали. Огромный дядя Володя привычно наклоняет голову в дверях, чтобы не ушибиться. Отец обнимает его, целует племянницу.
— Маня! Надо там, как-нибудь… Хоть чаю, пока обед еще не готов. Распорядись. Ну, усаживайтесь. Рассказывайте. А ты что-то седеть начинаешь, Володя?
— Да ведь и ты тоже…
— Сравнил! На сколько же я тебя старше… Ну, что в Петрограде?
— Ах, не говори мне про Петроград! Это не революция, это сумасшедший дом! Просто не подберешь никакого названия всему, что там происходит! Мы — беглецы. Представляешь? Я — член Правительства, и вот — вне закона! Бежал из-под ареста… И вообще, я ничего больше не понимаю!..
У него странный голос. Низкий мужественный бас неожиданно почти на всех гласных задерживается и растягивает их каким-то обиженным мяуканьем. От этого все тирады его звучат как-то ребячески капризно. Отцу трудно удержаться от улыбки над этим большим младенцем, у которого отняли любимую игрушку — призрак власти: член Государственной думы, председатель фракции Центра, член Временного правительства, обер-прокурор Святейшего Синода — глава всей церковной власти в России — и, наконец, делегат генерала Корнилова к главе Правительства Керенскому с чрезвычайными, сверхсекретными полномочиями… О, как ощутимо щекотала пальцы эта невидимая нить, нить, от которой зависело все… Вот здесь, в этой руке… Судьба России!..