Собрание сочинений в пяти томах. Т.1
Шрифт:
— Постой, оденусь… проводить… Нет, впрочем, иди. Тебе спешить надо, скоро рассветет… ну…
Ваня опускается на одно колено. Отец его благословляет — крестит. Брат целует его руку, потом поднимается, смотрит в папины темные и яркие, но такие усталые глаза, на седую бороду, и невольное, как вздох, с какой-то детской умоляющей интонацией с его губ срывается: «Папочка! Береги себя!» — и он, припав к плечу отца, замирает… Шаги… Ваня быстро и решительно встает. На пороге мама, совсем одетая. Ваня не подходит ни ко мне, ни к Вере — думает, мы спим, но мы не спим оба. А они вместе с мамой выходят, и за ними закрывается дверь. Проходит, наверное, очень много времени; сперва мне не удается заснуть, потом дремота меня одолевает, и тогда-то звук открываемой двери снова вырывает меня из сна. Это мама. Вся мокрая. Снаружи опять припустил дождь. Мамина кофта прилипла к плечам, с ботинок стекают на пол струйки воды. В седых волосах множество мелких капелек. Вера выкручивает фитилек маленькой лампы и встает сама:
— Мамочка, где же ты была? Ну можно ли так?
— Ах, что там… Оставь… — Она тушит свет и, в темноте, начинает раздеваться…
Как долго тянется эта ночь. Как долго не прекращается дождь. И не наступает рассвет.
Глава X
Просыпаемся поздно. Сильный ветер разогнал тучи, и день обещает быть хорошим. Вон и солнце проглянуло и скрылось… Снова выглянуло… Отец, бодрый и свежий, уже встал, оделся, выходит на крыльцо, но скоро возвращается: на улице очень холодно. Температура в доме быстро падает. Мама смотрит на градусник:
— Неудивительно, семь градусов в избе. Сколько же на улице? Аксюша! Надо хоть самовар поставить — все-таки немного согреет. А дров-то у нас, неужели, совсем нет?
— Нет. Все взялось выживать нас отсюда, — шутит отец.
Так проходит день. Наступает такой же холодный вечер. Вера присматривается ко мне.
— Ну-ка дай лоб… Да у него, наверное, жар… Где у нас градусник? Так и есть. Около тридцати восьми. — Укладывает в постель.
— Этого только недоставало…
— И Мадемуазель как назло запропала — уже почти неделю, как ей следовало вернуться. Остается меньше двух недель от предоставленного срока для отъезда…
Следующий день — день памяти Дюди — маминого отца. Она в этот день хочет, как всегда, побывать в церкви у обедни. Отец напрасно уговаривает ее не делать этого. В Тешилове оба священника арестованы, и неизвестно, будет там служба или нет. А главное, эта лесная дорога туда очень опасна: какие-то разбойники беспрепятственно выскакивают из леса на дорогу, грабят и убивают прохожих. И это, к сожалению, не из области пущенных слухов, а так и есть. Значит, приходилось идти в село Завидово, полями, семь верст туда и семь обратно, по такой погоде. Еще пока с ними был Ваня — куда ни шло, а теперь они вдвоем с Верой, две женщины… Отец недоволен и почти запрещает ей, но она в этот день не может отказаться от многолетней традиции и уходит, несмотря на его неудовольствие. Это тоже надо понять: что для нее значит — уйти, несмотря на его неудовольствие. Да и он-то, бывало, прикрикнул бы на нас: «Не пойдешь и все!» А тут… Уходят… Возвращаются поздно, до нитки промокшие обе. В доме все так же холодно. Я лежу с простудой и не выхожу на улицу. Кто-то стучится. Мама отпирает и выходит наружу. Возвращается с повесткой: завтра отца опять вызывают в Комитет. Все встревожены. Отец старается их успокоить: «Ну что особенного, скажу, что мы почти готовы и, во всяком случае, выедем до срока»…
Проходит еще ночь. Рано поутру прибегает тетя Дина. Рассказывает: вчера в Комитет вызывали Надежду Федоровну. Там на нее очень грубо кричали и потребовали, чтобы они с дочерью выехали в двухдневный срок. Тетя Дина уже сняла избу в Елизаветине. Это совсем рядом с нашим имением. От Мокшина всего восемь верст, но здесь Московская губерния, а там Тверская, и Комитет действует уже другой.
Немного погодя приходит сама тетушка. Она уже перестала негодовать и проклинать, щеки сморщены, заплаканные глаза ввалились. Повторяет: «Зачем я только дожила до этого ужаса, до этого позора!»
— Бросьте, тетушка, дорогая, не надо, стоит ли сейчас об этом горевать, — отец успокаивает ее легко и внимательно, словно ребенка. — Вы сходили вчера, и для Вас это уже кончилось, — говорит он, — а я иду туда сегодня и, видите, не волнуюсь. И дело вовсе не в том, что я мужчина, не могу я себя, да и не хочу выставлять каким-то примером, а, напротив того, облегчить хочется Ваше горе. Есть ведь иная точка зрения на все с нами тут происходящее, и каждому из нас эта точка зрения близка и доступна…
Понемногу его собеседница успокаивается, но это вовсе не то успокоение, которое он хотел бы ей передать. К ней возвращаются ее злость и сарказм по поводу всего окружающего. А о том, что это их последний разговор, не подозревают оба…
«…Взжи, взжи», — визжит под окном колесико колодца. Везде стоят лужи. Песчаная почва так насыщена влагой, что больше ее не впитывает.
— …Да если уж правду сказать, то и в Вашем спокойствии я не слишком уверена. Что держите себя в руках, за это, конечно, — молодец, ну а чего это спокойствие Вам самому стоит — об том не будем. Вид у Вас плохой, сомневаюсь, чтобы Вы мирно спали сегодня ночью.
«Взжи… Взжи… Взжи…» — кто-то опять с натугой тянет полное ведро.
— Да, я не спал, — просто отвечает отец.
— …Не спали и, значит, думали, а думы, уж конечно, были невеселые. Эх, Колечка, чего уж…
— Да, думал, и разные были думы, в общем, те же, что и все последнее время… но что такие уж они невеселые, о них не скажешь. Не то это слово… потому, что, скорее, даже напротив… А под утро написал даже небольшое стихотворение, и в нем, мне кажется, удалось выразить то настроение, которое сейчас для меня стало основным…
— Ну, признаюсь, удивили. Впрочем, на Вас это похоже! Счастливый же Вы человек в таком случае, если у Вас есть это, и оно не оставляет Вас даже сейчас.
— Ну, конечно, счастливый, я об этом-то и пишу… — отвечает он.
— Так прочтите по крайней мере…
— Охотно прочту. Оно коротенькое — ни меня, ни вас не задержит.
Мама у стола намазывает маслом кусочки хлеба ему на дорогу и колет в спичечную коробку горошинки сахару; никаких лекарств у него нет, а эти кусочки очень помогают при приступах внезапной слабости, которые участились за последнее время. Одна только она знает, как плохо он себя чувствует последние дни…
Отец входит с листом бумаги, исписанным его характерным твердым и округлым почерком.
— Как-нибудь называется?
— Нет…
Слабый солнечный луч, долго пробивавшийся между туч, наконец проник в комнату. Он густо позолотил стакан с крепким, еще не остывшим чаем, блеснул в пенсне отца, мелкими искорками пробежал в волосах матери, когда она нагнулась, доставая его осеннее пальто из чемодана.
Отец читает:
…Мне в скромной участи кичливых слов не нужно, Ни славы тягостной, ни шума, ни похвал, Мне суждено делиться чувством дружно, И счастье светлое Господь мне в сердце дал. Теряя свой очаг и землю с достояньем, Надеждой тщетною я не волную кровь, Беспритязательным довольный подаяньем, Я горд и радостен за ближнего любовь. Душе моей легко. С улыбкою веселой Спокойно я гляжу на этот белый свет, И сожалею я, что этой лучшей школой Я не воспитан был с первоначальных лет. Не знаю, отчего, но горе не гнездится В душе истерзанной и в сердце у меня, Мозг не кипит. Обида не таится В груди моей… При солнце, в блеске дня, Природа, люди — все, мне кажется, иное, Я в горестях моих опять помолодел. И небо, и земля — все, все мне дорогое, Во мне и вне меня — все славит мой удел. И Ты, Всеблагостный, Свою свершая волю, И правый суд, и милость без конца, Благослови, Господь, мою и ближних долю, И да прославят все Небесного Отца!Он окончил. Никто из присутствующих, даже тетушка, не проронил ни слова. Да и что можно сказать? Это не стихи, но в чем-то больше стихов. Это — он сам. Вот сейчас, здесь, теперь, в этой нетопленой избе, из которой тоже выгоняют, в этом смятении, голоде, одиночестве он один только видит этот мир и эту радость, принимает ее в себя и делится ею с другими. Тот же ветерок, приподнимающий над землей и заполняющий глаза счастливыми слезами, который тогда в церкви, когда говорил епископ… прошелестел в комнате, такое же радостное волнение озарило на миг это утро и сейчас же угасло вместе с солнечным лучом, перебитым облаками, и тогда в ней снова стало тихо и пусто…