Так я постоял и посмотрел и пошел к себе — надо было работать. И я знал, как это неотложно.
...Через три месяца в журнале начал печататься мой роман под несколько странным, но вполне понятным для меня заглавием — «Крушение империи» (можно было, конечно, спросить, какое же крушение царской России подразумевает автор романа, говоря о веке Екатерины, — но в этом заглавии для меня и заключалась основная идея произведения). Теперь в нем было уже не сорок, а двести с чем-то страниц. Да и большая часть тех сорока была мной переписана сызнова. Скоро вышло и отдельное издание с иллюстрациями Заковряшина.
Вот все это, взятое вместе, и было редким счастьем, необычайным везением, выпавшим однажды на мою долю, — в знойное лето и тихую южную зиму 1937-го — тревожного, напряженного и, конечно, уже предвоенного года. Так что в этом отношении я ничего не солгал своему автору. Вот только слова о том, что роман «прошел без сучка и задоринки», были безусловно лишние — два месяца я строгал, вырезал, убирал эти проклятые сучки и задоринки. Набил себе даже мозоль на пальце, и все равно некоторые из сучков торчат и до сих пор.
Вот что я мог бы рассказать своему недовольному автору в ответ на его настойчивый вопрос — бывает ли в жизни такое?
Да, раз в жизни и такое бывает, конечно.
Июль 1973 г.
ПОЭТ И МУЗА
Стихотворения
Державин
О, домовитая ласточка,
О, милосизая птичка.
Грудь красно-бела, касаточка,
Летняя гостья, певичка.
. . . . . . . . . . . . . .
Восстану, — и в бездне эфира
Увижу ль тебя я, Пленира?
«Ласточка»
I
К чужим стихам взыскательно-брюзглив,Он рвет листы — тоскующий задира —Год пролетел, как умерла Пленира,Свирель цела, но глух ее мотив;«Ла-ла, ла-ла! Ты должен быть счастливСияньем благ, невидимых для мира.Обвита элегическая лираЛистами померанцев и олив.Почто ж грустишь, великий муж?»— Я жив,Как тяжело с живыми мне, Пленира!
II
Скрипя безостановочно перомИ рассыпая голубую влагу,Он пишет: «Жадные к вещественному благу,Вы златом убираете свой дом.»(Перо порвало толстую бумагу,И волосы сверкнули серебром,Тем матовым сияньем неживого,Что притупляет голову и взгляд.В долине старости ни Муз и ни Наяд —Амур грустит у камня гробового.)«Вы совесть променяли на венки,На алчное ласкательство прелестниц» —Встает. Не трость по переходам лестниц —Стучится кровь в холодные виски.«Таким рожден я — гордым и простым!»Медлительная догорает осень,Тихи закаты — золото и просиньПлывут над парком — тоже золотым.Свирель поет: «Будь спутником моим,И молодость даров твоих запросит.Кто мудр и тих — того прекрасна осень,Тот любит дев и Музами храним.»Свирель сулит: «Будь спутником моим,И женщина твою украсит осень.»Он ей: «Молчи! Есть камень на откосе,Есть белый крест — моя любовь под ним!»
III
Река. Молчит алеющая гладь,Все в красных, желтых, белых позументах.Стоят рябины в гроздях, словно в лентах,И клены собираются взлетать;Растет поганка на трухлявой ножке,Скрипит зеленый гравий на дорожке,Осенним солнцем налиты кусты,В глухих аллеях небо, как окошко,В них иволга орет, как будто кошка,И падают и падают листы.
* * *
Беседка Муз. На круглой крыше лира,Она уж покосилась и давноРазбито разноцветное окно.Внутри темно, не прибрано и сыро...Он снял колпак и думает: «Пленира!Здесь смерть взяла твое веретено.»А жизнь течет, бежит горох по грядке,Кудрявясь, вьются кисточки плюща,И кружатся, и носятся касаткиВзлетая, упадая, трепеща.О, птица милая! То в небе золотом,То над тростинкой зябнущей и чуткойСверкают потемневшим серебромИ чернью отороченные грудки.Заботницы! Вверх-вниз, туда-сюдаНесетесь вы в распахнутом пареньи,Где ж ваш приют, касаточки? КудаТечете вы, как воздух и вода,Храня зарю на сизом оперенье?Как колокольчик, горлышко у вас,Вся жизнь — полет, а отдых только час!Так он стоит, прижав ладонь к виску,Весь в переливах осени и света.«Вот ласточки! — и смотрит на реку, —Ты жизнь моя...?»И долго ждет ответа.
Гнедич и Семенова
Мой путь одинок, я кончаю
И хилую старость встречаю
В домашнем быту одинок.
Печален мой жребий, удел мой жесток.
Гнедич
Благоговея богомольно
Перед святыней красоты...
Пушкин
«Она красавица, а я урод —Какой все это примет оборот?Я крив и ряб. Я очень, очень болен.Она легка, как золотая пыль,В ее игре и блеск, и водевиль,А я угрюм и вечно недоволен.Я хмурюсь, а она, смеясь, поет...Какой все это примет оборот?Но, други милые, она ведь так прекрасна!В моей квартире, гулкой и пустой,Она такой сияет красотой,Таким покоем — ласковым и ясным,Как будто бы в жилище дикаря,Какого-то сармата или скифа,Из Индии с кораллового рифаСпустилась Эос — юная заря.Но, дева милая! Нет, вы не Антигона,Вы муза романтических поэм.Пред кем же я теряюсь?! Перед кемСклоняюсь и безмолвствую влюбленно?Громка моя размеренная речь,Вся в плавной неподвижности покоя.Есть стих, как конь, есть стих, как бранный меч,Есть стих, как слон перед началом боя!Такой мой стих, да я-то не такойПред Вашей равнодушной красотой.Вот отчего, рассудок разлюбя,Мгновенно забывая все на свете,Одну лишь Вас имею я в предмете,Лишь Вас одну. — Тебя, тебя! Тебя!»Отходит от трюмо и вперевалкуБерет свой плащ, разыскивает палку —И в дверь бегом.На берегу рекиНад камнями расселись рыбаки,Достали где-то щепок на растопку,Над огоньком повесили похлебкуИ разговором занялись простым.И вдруг глядят: развалистый и рябый,Большой и желтокожий, словно жаба,Высокий человек подходит к ним.На нем убор блестящий, плащ крылатый;Взглянул на них, поближе подошел,Цилиндр снял, поправил свой хохолИ говорит:— Как здравие, ребята?— Спасибо, ничего.— Вы чьи?— Да чьи? Мы из деревни Светлые Ручьи.— А, из деревни! — и единым окомОн смотрит неподвижно и жестоко.— Так из деревни? — подошел к воде,И жадно мочит лоб, лицо и шею.— Что ж, выпивши?— Да пить-то не умею,А помогает, говорят, в беде.— Что ж за беда-то?Вдруг взмахнул рукою,Сквозь зубы выругался и пошел,И вдруг Омир, огромен и тяжелВ колокола ударил над Невою.Бежит, спешит, тяжелый и большой,Все выше, выше поднимая спину,И слышат рыбаки, как он запел:«Гнев, богиня, воспойАхиллеса, Пелеева сына».
Веневитвинов
Внимайте; чтоб сего кольца
С руки холодной не снимали,
Пусть с ним умрут мои печали
И будут с ним схоронены.
«Завещание»
Века промчатся и, быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нем тебя откроет вновь.
«К моему перстню»
Среди могильной пылиИ сами все в пыли,Мы гроб его открылиИ перстень извлекли.Среди могильной пылиКладбищенской земли.Из тесной домовиныМы вынесли на светЕго большой и длинныйМальчишеский скелет.Из тесной домовины,Тесней которой нет;И вот два музыканта,Девица знойных лет,Два франта-аспирантаИ дед — пушкиновед,Священники без шапок,И в шапке землекоп,И мы, две мелких шавки,Разглядываем гроб.Там чуждый нашим спорамЛежит уж столько летТот мальчик, о которомУ нас суждений нет.Тот мальчик, о которомКонца нет нашим спорам,Но правды тоже нет.И шептались духовные лица:«Если руки простерты на бедра,Это значит: самоубийца...»Ах, молчите, духовные лица!Спи, мой юный, мой чистый, мой гордый,Не достать их догадливой сплетнеДо любви твоей двадцатилетней.У нее ни морщин, ни седины,И ни повода, ни причины,Ни начала, ни окончанья,Только радуги, только звучанья,Только свет из глазничных отверстийВсе светлей озаряет твой перстень,Да шумит покрывало у милой,Что пришла погрустить над могилой.Что ж грустить? Не звала, не любила,Только перстень она подарила,Только перстнем она одарила,Только гибелью благословила.Осветила мучительным взглядом,Напоила любовью, как ядом;И твое утомленное тело,Словно яблочный цвет, облетело,Оставляя на старом погостеЧерный перстень да белые кости.Так лежи, возлагая на бедраВ отверженьи, в бессмертьи пустомЭти руки, простертые гордо, —Но не сложенные крестом!Пусть плюются духовные лица,Негодующей верой полны,И над черепом самоубийцыВидят синий огонь сатаны!Пусть трясут они гривою конскою,Вспоминают евангельский стих, —Тампосмотрят княгиню ВолконскуюИ не очень послушают их!
Клюшников
Однажды, поднимаясь от залива,На памятник наткнулся я красивый:Средь горных сосен в узком их кругуСтоял он, ангел отрешенный, белый,И девушка в хитоне, паче мела,Грустила на высоком берегу.Ее лицо, бровей ее дугу,Все для полета собранное телоИ эту невесомость без предела —Власть мрамора и розы на снегу.Воспоминанье общее об этомЯ сохранил доныне. ПьедесталТяжеловесным золотом блисталИ отдан был лирическим поэтам:Некрасов, Майков, Тютчев, Пушкин, Блок,Конечно, Надсон, Лермонтов, Плещеев...Кто притащил строку, кто десять строк,Невесту провожая в дом Кащеев.И говорил лирический букет:Люблю тебя, хотя тебя и нет!Как вдруг с высокой глыбы пьедесталаСовсем иная надпись проблистала:«Я не люблю тебя, мне суждено судьбоюНе полюбивши разлюбить.Я не люблю тебя моей больной душою,Я никого не буду здесь любить.Я не люблю тебя, я обманул природу,Тебя, себя, знакомых и чужих,Когда свою любовь и бедную свободуЯ положил у милых ног твоих.Я не люблю тебя, но, полюбив другую,На сотни мук я б осудил себя —И, как безумный, я и плачу, и тоскую —Все об одном: я не люблю тебя».И подпись: «Клюшников». Да кто же он такой,Обвивший крест у Южного залива?Но как ни напрягаю разум свой,Я многого не вырву из архива!Да, при Белинском был такой поэт,Одна из звездочек его плеяды,Его и в словарях искать не надо,И в сборниках его, конечно, нет, —Но кости, погребенные в могиле,Его стихов, конечно, не забыли.А тишина! А тишина кругом!Лишь зелень утомленная, да море,Да девушка на камне гробовом,Парящая в оранжевом просторе,Да власть стиха! Немного лет назад(Немного лет, раз есть стихи из Блока),Стихами отправляли в Рай и в Ад,И грозен был тяжелый ямб пророка.Стихами убивали, и стихиВрезали в мрамор, как эпиграф к смерти.Их не стирали ни дожди, ни мхи,Не заслоняли ни кресты, ни жерди.Был стих суров, как воинский приказ,И в оный день отчаянья и гневаОн прогремел, и даже Бог не спасЕго лучом пронизанную деву,А был ли то литературный жест,Слеза ли Демона пробила камень, —Ей все равно: над ней разводит крестНедоуменно белыми руками.Спускаюсь вниз — закат уже погас,Знакомая актриса в пестрой шалиИдет навстречу: «А мы ждали, ждали,Мы совершенно потеряли вас.»Гляжу на губы, на лиловый грим,На тонкие и выспренные брови:«Там на горе...» Мы долго говоримО странной ненавидящей любови.Когда искусство превратилось в кровь,Тогда собьешься и не скажешь сразу,Где жест актера перешел в любовь,А где любовь переродилась в фразу!
Козлов
Певец! Когда перед тобой
Во мгле сокрылся мир земной.
Пушкин. «Козлову»
«Ночь весенняя дышалаСветло-южною красой,Тихо Брента протекала,Серебримая луной.» [6]Тихо в сумрачном канале,Отражающим луну,Дева в черном покрывалеМолча смотрит на волну.Он гребет, на лодке стоя,Быстрый, яркий, как волна,Но красавца за фатоюНе заметила она.И не слышит, как в палатыБьет напевная волна.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Ночь и грязь. Домов квадратыКрестит дождик полосатый.Тучи мчатся, ночь темна.Заиграл сверчок на печке,Ветер кинулся в окно;Оплывают тихо свечки,Утомленные давно.Мелкий дождик нудит, нудит...Дочка борется со сном.Может, хватит, может, будет?Может, тоже отдохнем?Но вперяя взгляд лучистыйИ сжимая пальцы рук,«Заструился пар душистый!» —Ты приказываешь вдруг.И опять цветы и маски,И рапиры, и щиты,И корсеты, и подвязки —Все взбесившиеся краскиРазъяренной красоты.Знаешь? Я с тобой согласен:Из скворешен и квартирДо нелепости ужасенЭтот вылинявший мир.Так хватай же кисти смелоИ не бойся ничего —Только синим, только белым,Только красным крой его!И тогда средь одиночки,Вдохновенной слепоты,Из тугой и жесткой почкиХлынут липкие цветы.Ты увидишь на мгновенье,Неподвижно и светлоВсе, что гибнущее зреньеВ темноту перенесло.То, стыдясь и хорошея,Вновь вошла в свои праваАбсолютная идея —Неподвижность божества.Светлый рай олеографий —Красота добра и зла,Все, что нам на мокрый гравийС неба Муза принесла.
6
«Венецианская ночь».
Анри Руссо
1
Мир этот многоцветен и нечист,Мерцающий, безумный, исступленный;Но ты пришел, ты свет зажег зеленый,А солнце осветило каждый лист,А там еще трепещут жемчугаЗмеиных тел, там дым и свет пожара —На голубых танцовщицах Дега,На розовых животных Ренуара.Там есть еще багровый жирный цветСтрастей и чувств кровавые изнанки.Там так нежна фигура Таитянки.Струящая почти лиловый свет...Там чертово вертится колесо,И бледный от томления и страсти,Вселенную там рушит Пикассо,Чтоб вновь срастить рассыпанные части.Там словно висельник застыл в дверяхПотусторонним холодом овеянСуровый католический монахС ключом в руках и вервием на шее.Взгляни — и мимо, около окна,Стоит поэт твой — прост, многотелесен, [7]С улыбкою он смотрит с полотнаВ тот скорбный мир, где не хватает песен.А рядом Муза — край ее плащаКасается зеленого хвоща;И море, недоступное для бури,Несется здесь из тюбика лазури.
7
Картина «Поэт и Муза».
2
Море, море, пароход,Маленький кораблик.Отразились в ряби водРозовые сабли.Из высоких труб идетГолубая вата,Где же этот пароходВидел я когда-то?Где я видел кудри скал,Чаек в красном свете?Для кого я рисовалПароходы эти?О, далекий край земли,Где по ровной гладиПроплывают кораблиВ детские тетради?Где в раскрашенный блокнотЖелтый, словно репа,Пробирался хитрый кот,Выгнутый свирепо.