Чтение онлайн

— Конечно, надо пощадить! — прервала его Мая. — Она знаете как Анатоля Яковлича боится!

— Вот и надо Анатолю Яковличу сказать, раз она боится! — подхватил Алеша. — Сразу и забудет, как списывать!

— Ну, я не буду заступаться за Чечек, — сказал Костя. — Но вот я недавно читал в «Комсомольской правде» такую историю. Городские пионеры приехали в колхоз помогать на прополке. И вот один пионер сразу всех обогнал. Ну, все его хвалят. «Вот, говорят, молодец!» А самый близкий друг этого пионера молчит. Почему же он молчит? А потому, что он увидел, как этот пионер не с корнями сорняки выдергивал, а только сверху срывал. А корни потом землей присыпал, чтобы незаметно было. Ну что — честно ли поступил тот пионер? Нет, нечестно! И даже преступно. И что же сделал тот друг? Побежал он жаловаться вожатому? Или протрубил он про это на весь отряд? Нет. Вечером он поговорил с тем пионером по душам. И тот все понял и еще крепче полюбил своего друга.

Костя замолчал. И молчание не сразу нарушилось в классе; только слышно было, как позванивает за окном серебряная капель.

— Ребята, а может, и мы сделаем как-нибудь так же? — сказала Настенька. — Поговорим с ней, объясним…

— Давайте, давайте! — закричали девочки в один голос: и Мая, и Эркелей, и Лида Королькова. — Зачем сразу учителю? Что мы, сами не можем!..

— Я тоже поговорю с ней, — пообещал Костя. — Она ведь не пионерка, ее же еще воспитывать надо. И мы все это делать обязаны.

— Да, кстати сказать, Анатоля Яковлича еще и дома нет, — с чуть заметной лукавинкой улыбнулся Андрей Колосков, — он еще из Горно-Алтайска не вернулся.

Все звено весело согласилось с Костей и Настенькой. Только Алеша пожал плечами.

— А я что — разве против? — сказал он. — Пожалуйста! Но вот если бы Анатолий Яковлич с ней поговорил, то сразу и воспитал бы!

Девочки тут же побежали искать Чечек.

— Наверно, она уже в интернате.

— Может, сидит да плачет!

— Ой, лучше бы я никому про это сочинение не говорила!

— А как же не говорить? Не говорить — нечестно. Да и все равно Марфа Петровна узнала бы!

— Девочки, а может, она у Кандыковых? Костина мать, Евдокия Ивановна, ее очень любит!..

Костя лучше знал, где искать Чечек. По хрустящей, подтаявшей тропинке он прошел через сад, где старые березы и черемухи позванивали тонкими обледенелыми ветками. По этой тропочке школьные технички ходят за водой к Гремучему. Бурный ручей, бегущий с гор, никогда не замерзающий, шумел и сверкал среди молчаливых берегов. На высоком берегу ручья, на поваленном бурей дереве, сидела Чечек. Костя издали увидел ее шапочку с малиновой кисточкой. Она сидела, съежившись, в своем овчинном полушубке и, насупив тонкие брови, глядела на дальние, голубеющие в небе вершины.

«Как снегирь сидит», — усмехнулся Костя.

Чечек вдруг запела, и Костя остановился. Шумел и бурлил Гремучий, где-то на Чейнеш-Кая звенели ручейки.

Тоненький голосок Чечек тоже звенел, как ручеек из-под снега:

Услышав про горы и тайгу, Костя подошел и сел на дерево рядом с Чечек. Несколько секунд они молча, без улыбки смотрели друг на друга.

— Кенскин, ты что? — сказала Чечек. И, вспомнив, как Костин отец при каждой встрече спрашивает: «Ну, Чечек, как твои дела?» — она, стараясь быть вежливой, спросила: — Как твои дела, Кенскин?

— Мои дела ничего, — ответил Костя, сурово поглядывая на нее, — а вот твои, однако, никуда не годятся.

Чечек опустила ресницы.

— Уж, кажется, домой собралась? — продолжал Костя. — Вот так: «Матушка, я иду к тебе… Матушка, я уже выучилась, а теперь иду телят пасти… Матушка, все люди учатся, а мне учиться не хочется!..»

Чечек не выдержала — улыбнулась:

— Я не так пела.

— А почему же? Могла бы и так петь — правда была бы.

— Ну, а что я сделала? — закричала Чечек, и смуглые щеки ее густо порозовели. — Ну, а что? Подумаешь — сочинение! Что, я его у Лиды украла, что ли?

— Украла.

— Нет, я ее тетрадку обратно положила.

— Тетрадку положила, а ее труд, ее мысли взяла. И не притворяйся, будто не понимаешь!

— Ее мысли?.. — повторила Чечек.

— Да, ее мысли. А зачем? Разве у тебя своих нет? У тебя и своих хватает. И вот сейчас Марфа Петровна читает — два одинаковых сочинения! Придет в класс, спросит: «Кто у кого списал?» Ну, что ты тогда скажешь? Вот и придется перед всем классом признаваться.

— Признаваться?

— Ну да! И признаешься. А как же? Однако хорошо ли это тебе будет?

— Са-авсем плохо… — прошептала Чечек.

— Конечно, совсем плохо, — сказал Костя. — Но то, что ты сделала, еще хуже. Ну, да ничего. «Умел воровать — умей и ответ держать».

— Если бы никто не знал… — помолчав, сказала Чечек, — тогда бы получше было. Правда, Кенскин?

— Нет, — ответил Костя, — все равно так же плохо. Сочинение-то ведь украденное.

Чечек опустила голову и, оттопырив пухлые губы, молча перебирала шелковую малиновую кисточку, спадающую на плечо.

— Знаешь что, — подумав, сказал Костя, — зайди к Марфе Петровне и все ей объясни. А сейчас беги обедать. И совсем нечего тут сидеть одной да петь про тайгу. Подруги тебя ищут. Вставай, беги!

Костя встал, и Чечек вскочила:

— Кенскин, я к Марфе Петровне пойду и все расскажу! Правда? А потом возьму да новое сочинение напишу — правда, Кенскин?

Костя искоса поглядел на ее повеселевшее лицо и чуть-чуть усмехнулся:

— Эх ты, бурундук!

— Хо! Бурундук! — засмеялась Чечек. — А что, у меня разве на спине полоски есть? Меня медведь не гладил!

Чечек, подпрыгивая, побежала по дорожке. А Костя шел медленно и теплыми голубыми глазами задумчиво глядел кругом — на синие кусочки неба, светящиеся среди облаков, на склоны гор с обнажившимися камнями, на тихие лиственницы, которые, словно творя великую тайну, уже гнали к вершинам живые соки и готовили материал для своих пурпуровых шишечек, чтобы успеть вовремя нарядиться и торжественно встретить весну.

В интернате было тихо. Так тихо в этой большой комнате еще никогда не бывало. Девочки занимались своими делами: кто сидел с книгой за длинным столом, кто штопал чулки, кто готовил постель, собираясь спать. Время было уже позднее. Черная тьма глядела в окна из-за голубых занавесок.

Заняв середину стола, поближе к лампе, Чечек писала сочинение. Напряженно сдвинув брови, она выводила трудные строчки. Чечек хоть и ошибалась иногда, но очень легко говорила по-русски — в их алтайской начальной школе проходили русский язык. Да и, кроме того, на Алтае так много русских, что почти все алтайцы говорят на двух языках: и на алтайском и на русском. Но вот сочинение писать по-русски — это для Чечек было мукой. Тут ведь надо сразу несколько дел делать: и чтобы складно было, и чтобы понятно было, и чтобы русские слова были без ошибок написаны… Потому и стояла в этот вечер в интернате тишина — девочки старались не мешать подруге. Все уже знали, что Чечек ходила к Марфе Петровне и повинилась. И все до слова знали, что ей ответила Марфа Петровна.