Чтение онлайн

Госпожа Флора (прозываемая Лолой) Калина тоже высокая и невероятно худая женщина. Ее отец Аурел Копша занимал должность председателя Верховного суда в Черновицах. Известный юрист, румын по происхождению, он был фанатичным приверженцем немецкой культуры. Мать же принадлежала к офицерской дворянской австрийской семье Да Рива-Риттер. Много лет тому назад в пору своей молодости госпожа Флора была стройной красавицей с буйными черными кудрями и огненными глазами сицилианки, она вдребезги разбивала сердца молодых юношей из высших кругов Черновиц и своими смелыми и невероятными выходками шокировала общество, к которому принадлежала. В то время Антон Калина служил прапорщиком в австрийской армии; богатый фабрикант пива Калина хотел, чтобы его сын непременно стал офицером. Роман инфантильного Антона Калины и красавицы Лолы Риттер, наткнувшись на общественные и правовые препятствия, закончился скандалом, какие время от времени потрясают, подобно взрывам, замкнутую и добропорядочную австрийскую среду. Однажды ночью молодая пара бежала в Румынию. Там они встретились с нуждой, голодом и всяческими разочарованиями. Год спустя по настоянию родителей беглецы вернулись с шестимесячным мальчиком. Офицерская карьера Антона Калины была прервана, и он затерялся где-то в пограничной таможне в Северной Чехии. Тут неугомонная госпожа Калина завела тягостную любовную интригу с неким молодым чехом, студентом Пражской консерватории. У нее родилась девочка. Брак, возникший по романтической любви, лопнул как мыльный пузырь, хотя и не распался окончательно. После родов Лола долго болела и чудом выжила. Но из тяжелой болезни вышла совершенно другая женщина, худая, подурневшая и хмурая госпожа Калина.

На живом скелете, оставшемся от прежней Лолы, сохранились лишь ее огромные глаза, да и те без искр и былого сияния, это были темные провалы, и сквозь них госпожа Калина взирала на окружающий мир то злым, то печальным взглядом бывшей красавицы, которая не может ни забыть то, что было, ни раз и навсегда примириться с тем, что есть.

Странный, а порой страшный был этот взгляд; испытующе, с надеждой, мольбой и страхом устремленный в глаза собеседника, он проверял впечатление, которое производит ее лицо. Когда она забудется порой и на мгновение снова становится красавицей Лолой, взгляд ее скользит безмятежно, триумфально, уверенный в прелестях женщины, которой принадлежит. Но это продолжается недолго, и, омраченный внезапной тревогой, он снова с сомнением впивается в чужие глаза, отыскивая в них подтверждение того, что еще не все потеряно, а потом погасает, прикрытый темными веками, точно траурной вуалью. Да, все миновало, сколь бы это ни выглядело невозможным и невероятным, красота, здоровье, уверенность и свежесть бесследно исчезли. И самое ужасное, эти печальные приметы былого вызывали у всех сожаление и отвращение.

После всех событий Калина получил повышение по службе и назначение на австрийско-сербскую границу, в далекий и неведомый Вышеград.

Таким-то образом чопорная и благопристойная супружеская чета, а на самом деле двое потерпевших крушение, высохших и озлобленных людей, появились в городке и поселились в красивом белом доме финансового инспектора с ухоженным цветником и большим садом. Они привезли с собой двоих детей, мальчика четырех лет и девочку, которой только что исполнился год. Мальчика, едва он достиг школьного возраста, отправили в Чехию к родне, а позднее записали в кадетское училище. Из-за отцовской авантюры в дни его молодости этот шаг дался нелегко, однако в конце концов удалось добиться желаемого, что для инспектора Калины означало первый и последний успех на его жизненном пути. Молодой человек приезжал в Вышеград только на каникулы. Долговязый, худой и черноволосый юноша был вылитая копия отца. Он говорил исключительно по-немецки и держался особняком, ибо в городе не нашлось ни одного молодого человека, который мог бы соответствовать его воспитанию и будущему положению в обществе.

Австрийских офицеров отличает специфическая, освященная традицией и закрепленная воспитанием кичливость, проявляемая ими к людям, которые «им не ровня», а такие составляют девяносто процентов их окружения. Они не позволяют себе грубости или откровенного презрения, но проходят мимо них с таким оскорбительным высокомерием, словно тех не существует вовсе, словно речь идет о неодушевленных предметах и бессловесных тварях. Сын инспектора Калины очень рано постиг это искусство. Он носил безупречно сшитый кадетский мундир и имел велосипед и дробовик.

Девочку звали Розой. Она выросла и ходила в школу вместе с вышеградскими детьми. Это было нежное, белокурое и белокожее создание. В отличие от своего брата она полностью сроднилась с местной детворой. Другого мира она не знала. Лишь внешность всегда выделяла ее из среды сверстников, потому что таких светлых волос, таких синих глаз и такой белой, нежным румянцем оттененной кожи у нас не было и не могло быть.

Господское дитя, — ибо инспектор по рангу шел здесь сейчас же вслед за офицерами, — выросло с соседскими детьми, больше водясь с мальчишками, чем с девочками, не сторонясь мальчишеского общества, как наши девчонки, а, напротив того, участвуя в их играх, в их скитаниях по берегу и даже потасовках и драках.

Роза получала нарекания и выговоры и в школе, и дома, но это приносило мало пользы. Не по годам уравновешенная и рассудительная, она на все вокруг смотрела холодным взором своих небесно-голубых глаз и с невозмутимой смелостью лица, пользующегося правом неприкосновенности, обреталась в шайке диких и бесшабашных мальчишек, обезоруживая их своим редким серебристо-лунным смехом. Носила она всегда пестрые и броские платья. Так одевала ее мать. И все лето с моста или с дороги можно было видеть яркое и светлое пятно среди темных фигурок мальчишек, крутившихся на берегу, — это была Роза Калина.

Как-то один мальчик допустил по отношению к Розе грубую выходку, но это случилось первый и последний раз. Была зима, и берег обледенел. Ребята играли перед брошенной бойней на речке Осойнице. Среди них был и Блашко Лекич, рано возмужавший, плечистый и наглый купеческий сын. (Отец его, газда Софрен Лекич, деревенским малым появившийся в городе, начал заурядным мельником, но быстро разбогател, продавая в голодные годы муку по баснословно высоким ценам.) Блашко побился об заклад с друзьями, что он у всех на глазах задерет Розе юбку. Пообещал и сделал. Изумленных мальчишек на миг ослепило нечто невиданное: розовые ноги в белой пене господского женского белья. Захваченная врасплох, девочка почти не сопротивлялась и только вдруг резко побледнела, губы побелели и слились с неестественной белизной лица, а потемневшие глаза засверкали недобрым зеленым блеском. Быстро одернув юбку, она повернулась и пошла вверх по склону к дому.

Вернулась она, держа в обеих руках, точно копье наперевес, отцовскую парадную саблю, которая была длиннее ее самой.

Ребята возились на снегу, скучившись вокруг Блашко. Роза медленно, потупив глаза, приближалась к ним, все такая же бледная. Верный своему подвигу, Блашко встал в вызывающую позу. Роза подошла к нему, старательно и несуетливо обхватила обеими руками эфес и вдруг одним движением без взмаха и какого-либо звука, всем телом навалившись на саблю, концом ее ткнула парня прямо в середину груди, он покачнулся и вскрикнул. Острие сабли, которую Роза по-прежнему не выпускала из рук, покрылось кровью. Кровь окрасила и снег, в который сел Блашко.

Рана, как потом выяснилось, оказалась неглубокой и неопасной, Блашко спасла толстая безрукавка из овечьей шкуры, но происшествие вызвало скандал в городе и в школе. Не будь Роза из господского дома, отец Блашко наверняка подал бы жалобу в суд; но дело ограничилось тем, что мать Блашко, и вообще-то не в состоянии без слез и трепета в голосе говорить о своем единственном сыне («четверо сестер, а он один, у господа вымоленный»), слезливым шепотом рассказывала соседкам, что у инспектора Калины дочка — гайдук в юбке. Наверное, Розу исключили бы из школы, будь она из другой семьи; но скандал завершился строгим внушением как мужской, так и женской половине учащихся, а учительница попросила инспектора Калину самому наказать свою дочь. Он обещал, кратко и механически, как нечто само собой разумеющееся. Между тем дать обещание было гораздо легче, чем его выполнить. И вот почему.

В высоком белом доме, окруженном садом, где жил инспектор Калина с семьей, царил ад, и в этой преисподней обезумевшие от ненависти супруги с упорством приговоренных тащили каждый в свою сторону два конца одной и той же веревки, все сильнее затягивая проклятый семейный узел, который нельзя было развязать, как невозможно было им самим ни сблизиться, ни расстаться. Ад этот скрывался и таился, словно стальными стенами ограждаясь от мира условностями и установлениями австрийской чиновничьей семьи и законом о нерасторжимости и неприкосновенности раз и навсегда скрепленного католической церковью брака.

Случается, мужчины в подпитии или женщины в припадке слезливой откровенности иной раз и обмолвятся о муках такого несчастного супружеского союза, однако никто из них не отважится изобразить картину в целом, да и не сможет этого сделать, поскольку каждая из сторон видит лишь свою половину страданий. Поэтому тайна семейного ада и остается непроницаемой для глаз окружающих. Во всяком случае жители городка, годами наблюдавшие, как инспектор Калина и его супруга выходят на воскресную прогулку, оба прямые, величавые, разряженные в шелка и перья, тончайшее сукно и серебряные галуны, не могли и подумать о существовании какого-то ада, а тем более вообразить себе весь его ужас и глубину. Ад этот тем и страшен, что скрыт от всех. Но то, о чем не подозревали посторонние, очень рано открыла инспекторская дочь Роза.