Чтение онлайн

Я уже говорил о лености Мюссе. Он принадлежал к поколению писателей, которые любили подчеркивать свое внешне пренебрежительное отношение к труду. Поэты-труженики 1830 года работали втихомолку; у них было в моде создавать видимость, будто достаточно им растворить окно и вдохновение слетит к ним, словно пташка небесная. Это кажется удивительным для нас, современных писателей, которые трудятся изо всех сил и гордятся, что талантом своим обязаны собственному усердию. Наиболее законченный тип поэта 1830 года — это Чаттертон Альфреда де Виньи, — юный безумец, страдающий из-за того, что он пишет ради денег и торгует своим гением. Так вот Мюссе болел той же странной болезнью. Работать он мог только в свое удовольствие и не хотел походить на фабриканта, который к назначенному дню должен выполнить срочный заказ. Об этом свидетельствует и его брат. Почти все и произведения Мюссе публиковал в «Ревю де Де Монд». Но очень часто обязательства перед этим журналом тяготили его. Однажды, когда по совету брата поэт решил написать несколько новелл, чтобы выйти таким образом из денежных затруднений, к нему как раз явился сотрудник журнала Феликс Боннер. «Он пришел на всякий случай справиться, нет ли чего-нибудь новенького из стихов или прозы, и ожидал обычного ответа: „Я ничего не высидел и не желаю высиживать, дорогой Боннер!“ И для него явилось приятной неожиданностью узнать о новых замыслах поэта. Добрые намерения Альфреда были настолько искренни, что он дал письменное обязательство за три месяца предоставить журналу три новеллы». Однако в итоге разыгралась целая драма. Уже на другой день Мюссе с раздражением бросил своему брату: «Вы превратили меня в поденщика, зарабатывающего своим пером, в батрака, в каторжника!» Я подчеркиваю подобный взгляд на поэтический труд, ибо в нем — характеристика целой литературной эпохи. Много раз Мюссе пытался приниматься за работу, чтобы выполнить взятое на себя обязательство. Он начал странное произведение, которое собирался озаглавить «Падший поэт»; в нем он хотел выразить всю свою горечь, все и поэтические и любовные разочарования, но оно так и не было закончено, и поэт взял с брата слово, что тот не опубликует из него ни строчки. Г-н Поль де Мюссе в своей «Биографии» приводит лишь несколько очень интересных отрывков из этой вещи. В конце концов поэту удалось кое-как избавиться от тяготившего его обязательства перед журналом, и лишь после этого он вздохнул свободно. Всякая работа по принуждению была ему отвратительна. Мы, разумеется, смотрим на дело иначе; крупнейшие писатели современности гордятся тем, что работают по десять часов в день, и они не боятся заранее заключать договоры с газетами и издателями.

Альфред де Мюссе, с его неприязнью к систематическому труду, словно предчувствовал огромный успех романа-фельетона. Вот свидетельство его брата. «С необычной прозорливостью, поражающей меня и по сию пору, он еще за три года предугадал, что эта новая литература вскоре повлечет за собою целый переворот и приведет к глубочайшей порче общественных вкусов». Роман-фельетон остался ему ненавистен. Мюссе обвинял этот род литературы в том, что он отвратил читателей от хороших произведений, и когда поэта упрекали в лепи, он восклицал: «Интересно, стоял ли за спиной у Петрарки десяток менторов или полицейских, которые, приставив ему нож к горлу, заставляли поэта воспевать голубые глаза Лауры, когда тому хотелось отдыхать!.. Любопытно было бы знать, сколько найдется таких среди людей, называющих меня лентяем, которые лишь повторяют то, что они слышали, сколько таких, которые в жизни не прочитали ни единого стихотворения и были бы в большом затруднении, если бы их заставили прочесть что-либо, помимо „Парижских тайн“. Роман-фельетон — вот истинная литература нашего времени!»

В жизни этого столь гордого, столь дорожившего своей независимостью писателя была, однако же, минута слабости. Я имею в виду ту минуту, когда он согласился просить о своем избрании в Академию и склонился ниц перед тем, что сам же ненавидел. Все, кто присутствовал на церемонии его приема, говорят, что у них сжималось сердце при виде того, с каким подобострастием держался Мюссе, как бы испрашивая прощения за свой свободный гений. Г-н Поль де Мюссе лишь вскользь останавливается на этом эпизоде из жизни брата. Вот несколько любопытных подробностей: «Альфред де Мюссе считал, что классики из Французской Академии не достаточно высоко его ценят, чтобы он мог просить их принять его в свой синклит». Однако, ободренный г-ном Мериме, он все же решился… Автор «Ночей» оказался более чувствительным, чем я думал, к этому чисто внешнему знаку, в котором он видел необходимую форму признания своего таланта. В день, когда Мюссе произнес хвалебное слово в память г-на Дюпати, чье кресло он наследовал, я слышал, как среди элегантной публики, среди розовощеких старичков, прошел шепот восторженного удивления, вызванного молодостью кандидата и его светлой шевелюрой. Ему можно было дать лет тридцать… Избрание его состоялось не без труда. Из всех важных персон, которые в тот день окружали Мюссе, самое большее, человек десять знали несколько его стихотворений. Сам г-н Ламартин публично признался, что он их не читал. Другие просто не желали с ними знакомиться и ругали их понаслышке. Накануне голосования г-н Ансело, который очень благоволил к кандидату и не колебался подать за него свой голос, говорил в Пале-Рояле издателю Шарпантье: «Бедняга Альфред — очень славный малый и очаровательный светский человек, но, между нами говоря, он никогда не умел и никогда не научится писать стихи».

Итак, можно сделать вывод, что Мюссе получил титул академика в качестве светского человека. Академия не знала его произведений и избрала его лишь в результате салонной интриги. Он происходил из хорошей семьи: этого показалось достаточно. Почести, воздаваемые по таким мотивам, право же, недостойны писателя.

Один из самых интересных разделов «Биографии», изданной г-ном Полем де Мюссе, это тот, в котором он рассказывает историю главных поэтических произведений своего брата.

Поэт мог работать лишь в определенные часы, и ему непременно требовалось предварительно себя настроить. Обычно он садился писать под воздействием сильного возбуждения. Почувствовав творческий подъем, он ждал наступления вечера, просил подать себе ужин, запирался в своей комнате, зажигал дюжину свечей и работал до утра. Это были праздники, которые он устраивал в свою честь, вернее, в честь своей Музы, как говорили в то время. К Музе своей он относился, как к любовнице. Поэт назначал ей свидания, готовился к ее приходу, проводил ночь с нею наедине. Сладостная иллюзия, она облегчает тяжкий труд писателя! Она возвращает нас к вере в божественное вдохновение, принимающее образ ангела, который ожидает наступления ночи, чтобы на легких крыльях влететь в распахнутое окно поэта.

Вот, например, как была написана «Майская ночь». «Однажды весною, вернувшись вечером с прогулки, Альфред прочитал мне две первые строфы диалога между Музой и Поэтом, которые он только что сочинил под каштанами Тюильрийского сада. Он работал без перерыва до самого утра. Когда он появился к завтраку, на лице его я не заметил ни малейшего признака усталости. Он был весь во власти своей Музы. В течение дня он то. беседовал с нами, то возвращался к работе. Время от времени он уходил, писал десяток строк и снова приходил к нам. Но вечером он вновь отправился работать, отправился, как на свидание с любимой. Ужин он просил подать ему в комнату. Он охотно попросил бы накрыть стол на двоих, чтобы и Муза его имела свой прибор. Ему хотелось, чтобы было как можно больше света, и он зажег двенадцать свечей. Увидев такую иллюминацию, люди, должно быть, подумали, что он устроил бал. Наутро, когда стихотворение было закончено, Муза улетела; но ее очень радушно приняли, и она обещала вернуться. Поэт задул свечи, лег и проспал до самого вечера. Проснувшись, он перечитал и стихи и не нашел ничего, что можно было бы в них исправить. И тогда, покинув идеальный мир, в котором он жил в течение двух дней, поэт вновь очутился на земле, страдающий, словно кто-то грубо прервал его сладостный волшебный сон».

Я процитировал этот отрывок полностью, ибо он дает ясное представление о том, как работал Мюссе. Он работал так же, как жил, — по наитию, в непрестанных поисках наслаждений, с нетерпеливым желанием испить их до дна. Вот почему вслед за творческим взлетом им овладевала глубокая апатия. И понятно, что поэзия наскучила ему так же быстро, как и жизнь. Жизнь показалась ему пустой — и он впал в беспутство; работа показалась ему тщетной — и он впал в праздность.

История создания «Декабрьской ночи» тоже весьма любопытна. До сих пор считалось, что проклятия по адресу возлюбленной, которые содержатся в этом произведении, обращены к Жорж Санд. В действительности, видимо, это не так. Г-н Поль де Мюссе рассказывает, что брат его написал эти стихи под впечатлением очередной любовной неудачи. «Однажды ненастным вечером, вернувшись поздно домой, я заметил в комнате брата яркий свет и подумал, что у него собралась большая компания. Он писал свою „Декабрьскую ночь“… Я знаю, что многие читатели увидели в „Декабрьской ночи“ возврат к воспоминаниям об Италии и некое добавление к „Майской ночи“; это заблуждение надо было рассеять… Зная истину, я не мог допустить, чтобы люди путали двух совершенно разных женщин…» На этом примере видно, как создаются легенды. Альфред де Мюссе уже совершенно утешился после разрыва с Жорж Санд: жить без любви он не мог и с тех пор успел оплакать не одну сердечную привязанность.

Почитатели Мюссе даже не подозревают, что он едва не подарил им еще одну, «Июньскую ночь». Вот ее история и неизданные четыре строки.

«Однажды, — вспоминает Поль де Мюссе, — я наблюдал, как он ходит взад-вперед по комнате, то напевая что-то вполголоса, то бормоча слова, соединявшиеся в полустишия. Наконец он остановился у своего рабочего стола, взял лист бумаги и записал на нем следующее:

ИЮНЬСКАЯ НОЧЬ

Поэт

Приближалось время обеда. Я знал, что Муза предпочитала навещать его в вечерние часы, и потому не сомневался, что на другой день стихотворение будет почти готово. К сожалению, явился Татте (близкий друг Мюссе); он зашел за Альфредом, чтобы пригласить его отобедать вместе у ресторатора. Я умолял не отвлекать брата от столь важной работы. Татте обещал, что поздно засиживаться они не станут. Альфред ушел…» Короче говоря, стихотворение так и не было написано.

И, наконец, чтобы покончить с историей создания «Ночей», надо сказать об «Августовской» и «Октябрьской ночи». «Августовская ночь была для поэта поистине блаженной. Он украсил свою комнату и растворил окна. Отблески свечей играли среди цветов, стоявших в четырех больших, симметрично расположенных вазах. Муза явилась, как новобрачная. Ни одна забава, ни одно празднество не сравнится с этими сладостными часами упоительного, вдохновенного труда; и так как на сей раз мысли поэта были спокойны, на сердце он не чувствовал тяжести, голова его была ясна и воображение пылало, он наслаждался счастьем, недоступным для простого смертного». Что касается «Октябрьской ночи», то она была написана в промежутке между двумя новеллами. «Рассказывая о перипетиях любовной истории Валантена и г-жи Делоне [67] , писатель погрузился в воспоминания о своих былых печалях. Воспоминания его становились все живее, и ему пришла мысль дополнить „Майскую ночь“, написав к ней заключение. Он почувствовал, что сердце его переполнено. Внезапно Муза коснулась его плеча. Она не хотела ждать; он поднялся ей навстречу и не ошибся, потому что она принесла ему „Октябрьскую ночь“, которая служит естественным продолжением „Майской ночи“; это последнее слово великой скорби и самая справедливая, равно как и самая тяжкая, месть: это — прощение».

Я подробно остановился на «Ночах», однако есть и другое произведение, занимающее в творчестве Мюссе видное место. Я имею в виду «Упование на бога», этот крик пламенной веры, слетевший среди стенаний с уст самого скептического из поэтов. История названного стихотворения имеет довольно странную подоплеку. Мюссе писал в то время свою новеллу «Фредерик и Бернеретта». Сюжет ее был им почерпнут из личных воспоминаний о недолгой связи с одной юной гризеткой, жившей по соседству. Однако, будучи поэтом-идеалистом, он не мог копировать голую правду. Вместо подлинной Бернеретты, хорошенькой девушки, которая, недолго предаваясь печали, утешилась другою привязанностью, он придумал милую и трогательную Бернеретту, умершую двадцати лет. И вот пока он претворял таким образом эту историю, его, как с ним порою случалось, вдруг охватил острый интерес к философской проблеме; его постоянно мучил вопрос о предназначении человека, конечной цели бытия. Брат рассказывает, что он часто заставал поэта в глубокой задумчивости, размышляющим над непостижимой тайной, ищущим подтверждения своим мыслям. Мюссе перечитал подряд всех философов, но это не принесло ему удовлетворения. Здесь я предоставляю слово г-ну Полю де Мюссе: «Он закрывал книгу и вновь принимался за историю несчастной Бернеретты с того места, на котором остановился. Но в тот самый день, когда он, предав свою героиню земле, с глазами, полными слез, дописывал последнюю страницу, минутная слабость его прошла, и он произнес слова, которых мне не забыть: „Я много читал, много думал, многое повидал. Слезы и молитва — от бога, это он научил нас страдать, и так как слезы ниспосланы нам богом, молитва возвращается к нему“. Уже на другую ночь он начал писать „Упование на бога“».

Еще мне хочется рассказать, опираясь на «Биографию», как был создан «Немецкий Рейн». При этом я испытываю особое удовольствие от возможности заглянуть во внутренний мир поэта и дойти до самых истоков его вдохновенных творений, которыми он потрясал человеческие сердца. Как-то раз, завтракая вместе с матерью и братом, Мюссе перелистал номер журнала «Ревю де Де Монд», где была помещена антифранцузская песня Беккера и ответ на нее Ламартина под названием «Марсельеза мира». На оскорбительные выпады немецкого поэта Ламартин ответил глубоко человечной проповедью, стихотворением о великом братстве народов. Такой ответ показался Мюссе чересчур возвышенным и беспристрастным. Он тотчас же решил возразить Беккеру по-своему. Он негодовал, с возмущением стучал по столу кулаками. Вдруг он бросился в свою комнату, заперся там и спустя два часа вернулся с «Немецким Рейном». Известно, какой огромный резонанс получила эта подчеркнуто неуважительная по тону песня, проникнутая чувством гордости и презрения. Более пятидесяти композиторов положили ее на музыку. Новую песню распевали во всех казармах. И еще одна любопытная деталь: многие немецкие офицеры послали Мюссе вызов на дуэль. Шутя поэт говорил: «Почему мне не пишет Беккер? Вот кого бы я с удовольствием проткнул шпагой! А что касается юных пруссаков, то пусть уж они дерутся с французскими офицерами, которые вызвали Беккера».