Собрание сочинений. Т.25. Из сборников:«Натурализм в театре», «Наши драматурги», «Романисты-натуралисты», «Литературные документы»
Шрифт:
Но вот Жак бросает ему вызов. Жаку шестнадцать лет, и поэт восклицает:
Dix ans, cela suffit pour qu’un enfant grandisse, En dix ans, certe, Orph'ee oublierait Eurydice, Adm`ete son 'epouse, et Thisb'e son amant, Mais pas un chevalier n’oublierait son serment [43] .42
Он внушает страх. Он князь? Или он родился под соломенной крышей? Это неизвестно. Бандит, который, быть может, только призрак, — вот кто такой Тифен.
43
Десяти лет достаточно, чтобы ребенок вырос, за десять лет Орфей, конечно, мог бы позабыть Евридику, Адмет — свою супругу, а Тисба — своего возлюбленного, но рыцарь не забыл бы своей присяги.
Первая строка просто наивна, а остальные три — пустое словоизвержение. «Eurydice» нужна для богатой рифмы с «grandisse».
Наконец приближается час поединка между Жаком и Тифеном, между ягненком и волком. Вот описание Жака:
Fanfares! C’est Angus. Un cheval d’un blanc rose Porte un garcon dor'e, vermeil, sonnant du cor, …………………………………………………… Qui semble presque femme et qu’on sent vierge encor. Il regarde, il 'ecoute, il rayonne, il ignore, Et l’on croit voir l’entr'ee aimable de l’aurore [44] .44
Фанфары. Это Ангюс. Розово-белый конь несет на себе златокудрого, румяного юношу, трубящего в рог; он выглядит совсем как женщина, и чувствуется, что он еще невинный… Он смотрит, он прислушивается, он излучает свет, он ничего не знает; и кажется, будто ласково занимается заря.
А вот Тифен:
Tiphaine est seul, aucune escorte, aucune troupe; Il tient sa lance; il a la chemise de fer, La hache comme Oreste, et, comme Ga"iffer, Le poignard [45] .Орест и Гаиффер играют здесь тоже довольно странную роль. И тут мы по уши увязаем в антитезе. Жак атакует Тифена, малютка сражается с великаном.
Tiphaine s’arr^eta, muet, le laissant faire; Ainsi, pr^ete `a crouler, l’avalanche diff`ere; Ainsi l’enclume semble insensible au marteau, Il 'etait l`a, le poing ferm'e comme un 'etau, D'emon par le regard et sphinx par le silence [46] .45
Тифен один, никакого эскорта, никакого войска; он держит свое копье; на нем кольчуга, у него топор, как у Ореста, и кинжал, как у Гаиффера.
46
Тифен молча остановился, предоставив ему действовать; так, готовый обрушиться, медлит обвал; так наковальня кажется безразличной к молоту; он стоял здесь, сжав кулак, как тиски, взглядом похожий на демона и молчанием — на сфинкса.
Последняя строка весьма типична и почти комически довершает образ задумчивого Тифена, этого заядлого злодея и разбойника. В конце концов он все-таки принимает бой; он заносит свое копье на ребенка и, внезапно испугавшись, пускается в бегство. Конец стихотворения, еще довольно длинного, посвящен описанию того, что поэт называет «неотступным и диким преследованием».
En le risquant ainsi, son a"ieul fut-il sage? Nul ne le sait; le sort est de myst`eres plein; Mais la panique existe, et le triste orphelin Ne peut plus que s’enfuir devant la destin'ee [47] .47
Мудро ли поступил его дед, подвергнув его такому риску? Никто этого не знает; судьба исполнена тайны; но существует страх, и несчастный сирота может лишь бежать от своей участи.
Загадочность — один из излюбленных приемов Виктора Гюго. Он часто употребляет обороты вроде: «этого никто не знает», «это никому не ведомо», «это божественная тайна» и т. д. Ему кажется, что тем самым он раздвигает границы повествования. Но зачастую такой прием вызывает улыбку, особенно когда разгадка тайны очень проста. В данном случае старик просто-напросто оплошал, доверив мщение шестнадцатилетнему ребенку.
Разумеется, описание погони через поля и леса впечатляет. Однако подобные описания встречались у Виктора Гюго не однажды, к тому же гораздо лучшие. Что меня особенно поражает, так это возврат к сравнениям в духе классицизма. На двадцать строк я насчитал три сравнения, которые начинаются словом «ainsi», причем все они абсолютно одинаковы.
Ainsi dans le sommeil notre ^ame d’effroi pleine Parfois s’'evade et sent derri`ere elle l’haleine De quelque noir cheval de l’ombre et de la nuit… Ainsi le tourbillon suit la feulle arrach'ee… Ainsi courrait avril poursuivi par l’hiver. [48]Разве не любопытно, что, будучи ритором, Виктор Гюго приходит к тем же самым риторическим фигурам, которые его школа так высмеивала у классических поэтов?
48
Так во сне наша душа, полная страха, порою обращается в бегство и чувствует позади себя дыхание какой-то черной лошади тьмы и ночи… Так вихрь преследует опавший лист… Так бежал бы апрель, преследуемый зимой.
Я опускаю подробности. Жак находит пристанище у отшельника; но Тифен ударом меча рассекает скалу, в которой живет старик. Женский монастырь для него тоже не преграда. Потом он расправляется с матерью, пытающейся защитить ребенка, и умерщвляет его в «каком-то затерянном овраге».
Alors l’aigle d’airain qu’il avait sur son casque, Et qui, calme, immobile et sombre, l’observait, Cria: Cieux 'etoil'es, montagnes que rev^et L’innocente blancheur des neiges v'en'erables, О fleuves, ^o for^ets, c`edres, sapins, 'erables, Je vous prends `a t'emoin que cet homme est m'echant. Et cela dit, ainsi qu’un piocheur fouille un champ, Comme avec sa cogn'ee un p^atre brise un ch^ene, Il se mit `a frapper `a coups de bec Tiphaine. Il lui creva les yeux; il lui broya les dents; Il lui p'etrit le cr^ane en ses ongles ardents, Sous l’armet d’o`u le sang sortait comme d’un crible, Le jeta mort `a terre, et s’envola terrible [49] .49
Тогда бронзовый орел на его каске, который спокойно, неподвижно и мрачно наблюдал за ним, воскликнул: «Небеса, усеянные звездами, горы, одетые девственной белизной царственных снегов, о реки, о леса, кедры, ели, клены! Я беру вас в свидетели, что этот человек — злодей». И, сказав это, он, как человек, киркою обрабатывающий поле, как пастух, своим топором рубящий дуб, принялся клевать Тифена. Он выклевал ему глаза; он раскрошил ему зубы; он исцарапал ему череп своими пылающими когтями. Прикрыв мертвого доспехами, из-под которых кровь текла, как из решета, он бросил его на землю и, страшный, улетел.
Вся вещь написана ради этого эффектного финала. Он действительно весьма эффектен, этого не отнимешь. В нем чувствуется Виктор Гюго, его высокий полет. Разумеется, и тут хватает риторики. Бронзовый орел, призывающий в свидетели природу, выглядит каким-то резонером. Впрочем, спорить тут не приходится: все это сплошной вымысел, и остается либо принять, либо отвергнуть фантазию поэта. Что до меня, то я ее приемлю и сетую лишь на злоупотребление риторикой, на многословие, на ненужные строки, притянутые исключительно ради богатой и звучной рифмы, на избитые приемы, выспренний топ, на весь этот романтический хлам, который не дает нам ничего нового, наконец, на это произведение в целом, которое повторяет прежние произведения поэта, да к тому же еще уступает им.
Теперь я перехожу к «Маленькому Полю», стихотворению, для которого выбрана современная среда. Надо видеть нашего поэта, согласившегося сбросить и рыцарские доспехи и надеть простой редингот старого дедушки! Чувствуется, что ему не по себе. Под его тяжелыми шагами половицы прогибаются даже тогда, когда он старается ходить на цыпочках. Грация этого колосса отдает слащавостью. История маленького Поля — это простая и трогательная драма, это история мальчика, мать которого умирает, а отец женится на другой; Поля берет на попечение дедушка, и ребенок растет в его большом саду, окруженный нежной любовью; но вскоре дед тоже умирает; мальчику, которому в то время было всего три года, настолько скверно живется у мачехи, что однажды зимним вечером он убегает из дома и гибнет от тоски и холода у ворот того самого кладбища, где на его глазах похоронили деда. Трудно себе представить, как испортил Виктор Гюго эту незамысловатую историю, придав ей грандиозный библейский пафос и усложнив ее претенциозной чувствительностью.
Вот начало стихотворения:
Sa m`ere en le mettant au monde s’en alla. Sombre distraction du sort. Pourquoi cela? Pourquoi tuer la m`ere en laissant l’enfant vivre? Pourquoi par la mar^atre, ^o deuil! la faire suivre? [50]То есть как зачем? Да затем, что так оно есть. Судьба всегда рассеянна. Драма жизни — всего лишь цепь случайностей. Но поэт не может принять действительность, и сейчас мы это увидим еще нагляднее.
50
Родив его на свет, мать умерла. Мрачная забава судьбы. Зачем это? Зачем убивать мать, оставляя ребенка в живых? Зачем — о, горе! — заменять ее мачехой?
Тут начинается сентиментальный вздор. Когда Виктор Гюго заводит речь о детях, в тоне его появляется деланная наивность, которая никак не вяжется с его обычной манерой. Вообразите великана, залепетавшего вдруг, как младенец. Я тщетно ломал себе голову, пытаясь понять, что же странно, а что естественно в том, что дед заменил ребенку мать. По-моему, это самая настоящая болтовня. Однако она на этом не кончается.
51
И вот добрый старик взял к себе это несчастное существо. Он был ему дедом. Порою то, чего уже нет, защищает то, что еще будет. Дед принял в и объятия ребенка и стал матерью. Вещь странная и естественная.