Чтение онлайн

Но что же, по нашим предположениям, делают все это время французы? Они, конечно, поспешно спускаются по направлению к будущему театру военных действий — долине верхнего По. Когда известие об австрийском ультиматуме достигло Парижа, силы, предназначенные для альпийской армии, едва превышали четыре пехотных дивизии в районе Лиона и еще три дивизии, либо расположенные на юге Франции и на Корсике, либо находящиеся в стадии сосредоточения. Кроме того, еще одна дивизия была на пути из Африки. Эти восемь дивизий должны были составить четыре корпуса; в качестве первого резерва французская армия располагала дивизией линейных войск в Париже и в качестве второго резерва — гвардией. Это дало бы в целом двенадцать линейных дивизий и две гвардейских, составляющих семь армейских корпусов. Двенадцать линейных дивизий, из которых каждая насчитывала бы до прибытия отпускников около 10000 человек, дали бы всего 120000, с кавалерией и артиллерией — 135000, а с 30000 гвардии составили бы в общей сумме 165000 человек. С отозванными из отпусков численность всей этой армии достигла бы 200000 человек. Пока все обстоит благополучно; это — прекрасная армия, достаточно большая, чтобы завоевать страну даже вдвое большую, чем Италия. Но где она могла бы находиться 1 мая или около этого, в тот момент, когда она нужна была в долине Пьемонта? Корпус Мак-Магона был отправлен примерно 23 или 24 апреля в Геную; а так как он не был предварительно сосредоточен, то не сможет отправиться из Генуи раньше 30-го. Корпус Бараге д'Илье находился в Провансе и должен был двигаться, согласно одним сведениям, через Ниццу и Коль-ди-Тенду, согласно же другим, — отправиться на кораблях и произвести высадку на берегу Средиземного моря. Корпус Канробера должен был пройти в Пьемонт через Монсени и Мон-Женевр, а все другие войска должны были по мере своего прибытия следовать по тем же дорогам. Теперь определенно известно, что до 26 апреля никакие французские войска не вступили на сардинскую территорию, что три дивизии из парижской армии 24-го все еще находились в Париже, что одна из них только в этот день отправилась в Лион по железной дороге. Кроме того ожидалось, что гвардия выступит не раньше 27-го. Таким образом, предположив, что все остальные ранее перечисленные нами войска были сосредоточены на границе и готовы к походу, мы имеем восемь пехотных дивизий, или 80000 человек. Из них 20000 направляются в Геную; 20000 под командой Бараге, если только они вообще следуют в Пьемонт, идут туда через Коль-ди-Тенду; остается 40000 под командой Канробера и Ньеля для продвижения через Монсени и Мон-Женевр. Вот все, чем Луи-Наполеон сможет располагать в то время, когда его помощь будет больше всего нужна, т. е. в момент, когда австрийцы могут оказаться в Турине. И все это, заметим мимоходом, вполне совпадает с замечаниями, которые мы делали по этому вопросу несколько недель тому назад. Но даже имея в своем распоряжении все железные дороги мира, Луи-Наполеон не может перебросить остальные четыре дивизии парижской армии к началу первых боев без того, чтобы позволить австрийцам в течение целых двух недель делать с пьемонтцами все, что им угодно; и даже в этом случае его шансы на успех весьма незначительны, ибо он будет иметь восемь дивизий на двух горных проходах, а в пункте их соединения — противника, по меньшей мере, численно равного. Но человек в его положении не может по политическим соображениям допустить, чтобы в течение целых двух недель противник опустошал Пьемонт, и потому ему придется принять сражение, как только австрийцы его предложат, причем это сражение он должен будет вести в неблагоприятной обстановке. Чем скорее французы перейдут через Альпы, тем лучше для австрийцев.

Написано Ф. Энгельсом 28 апреля 1859 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5634, 12 мая 1859 г. в качестве передовой

Печатается на тексту газеты

Перевод с английского

Лондон, 29 апреля 1859 г.

Вчера был день платежа по иностранным фондам и акциям, и паника на бирже, начавшаяся 23 числа, достигла, в некотором роде, кульминационного пункта. С прошлого понедельника было объявлено не менее 28 банкротств членов фондовой биржи, из которых 18 имели место 28 числа. Сумма обязательств, вызвавших банкротство, достигла в одном случае 100000 ф. ст., что значительно превышает обычный средний размер подобных «экзекуций». Одновременное повышение директорами Английского банка учетной ставки до 31/2% с 21/2% — уровень, на котором она была фиксирована 9 декабря 1858 г., — повышение, последовавшее за отливом золота, вызванным покупкой серебра для отправки в Индию, в некоторой степени способствовало усилению расстройства. 3-процентные консоли, которые 2 апреля котировались по 961/4, 28 апреля упали до 89, а на несколько часов даже до 881/4. Русские 41/2– процентные бумаги, которые 2 апреля котировались по 100, 28 апреля упали до 87. В течение того же времени сардинские бумаги с 81 упали до 65, а турецкий 6-процентный заем понизился с 931/2 до 57, хотя позже он снова поднялся до 61. Австрийские 5-процентные бумаги котировались по очень низкому курсу — 49. Главной причиной, вызвавшей это огромное обесценение отечественных и иностранных ценных бумаг, которое сопровождалось подобным же падением железнодорожных акций, в особенности итальянских, явились известия о вторжении австрийцев в Сардинию, о продвижении французской армии в Пьемонт и о заключении оборонительных и наступательных договоров между Францией, Россией и Данией [194] . Правда, в течение дня телеграф сообщил опровержение со стороны «Constitutionnel» слухов о заключении оборонительного и наступательного договора между Францией и Россией. Но при всем легковерии и оптимизме, которыми несомненно наделены умы фондовой биржи, на сей раз они осмелились не поверить в правдивость французских полуофициальных заявлений. Они еще не могли позабыть, что всего лишь неделю назад «Moniteur» осмелился отрицать, что Франция вооружается или намеревается вооружаться. Более того, отрицая наличие договора, французский оракул, однако, признал, что «соглашение» было достигнуто между двумя самодержцами, восточным и западным, так что опровержение в лучшем случае превращается в игру слов. Вместе с обанкротившимися британскими биржевиками одновременно провалился и русский заем в 12000000 ф. ст., который, если бы к этому времени Австрия не пришла к внезапному решению послать ультиматум Сардинии, был бы, наверное, проглочен Ломбард-стритом. Г-н Симпсон — автор финансовых статей в лондонском «Times» — высказывает такие любопытные замечания о том, как лопнул этот мыльный пузырь русского займа:

«Одним из особенно достойных внимания моментов нынешнего положения вещей является то, что публика избежала этого предполагавшегося займа России. Хотя замыслы этой державы были совершенно прозрачны еще с момента преждевременного окончания Крымской войны благодаря влиянию нашего «союзника» и последовавшему затем свиданию императоров в Штутгарте, было ясно, что никакие предостережения, кроме совершенно бесспорных доказательств, не могли бы помешать ей получить любую желательную для нее сумму, если бы можно было найти солидный банкирский дом, готовый взять на себя проведение этой сделки. Поэтому месяц или два тому назад, когда был выдвинут проект получения 12000000 ф. ст., все заинтересованные стороны обнаруживали признаки крайне приподнятого настроения и уверенности. Пусть английские владельцы капиталов делают все, что хотят, им достанется только весьма умеренная доля! В Берлине и в других местах люди были озабочены тем, чтобы приобрести облигации займа по цене на один или два процента выше цены, по которой он должен был быть предложен на лондонском рынке. При таких обстоятельствах было мало надежды на то, что какое-либо слово предостережения будет услышано. Правда, ни г-н Беринг, ни г-н Ротшильд, которые обычно достаточно сильно соперничают в таких делах, на этот раз не проявили никакой охоты иметь к займу какое-либо отношение. Кроме того, сообщали о таинственном сосредоточении 100000 русских войск в Грузии. Равным образом говорили, что русский посол в Вене открыто заявил, что требование императора Наполеона о пересмотре договоров 1815 г. было совершенно справедливо; и, наконец, недавние старания аннулировать Парижский договор в части, касающейся Дунайских княжеств, поездка великого князя Константина по Средиземному морю и ловкий ход с целью провалить мирную миссию лорда Каули — всего этого, как можно было предполагать, было достаточно, чтобы вызвать колебания. Однако ничто не может подействовать на оптимистически настроенного английского вкладчика, падкого до всякой бумаги, сулящей ему 5 % дохода, и нет пределов его презрению к алармистам. Таким образом, надежды лиц, взявших на себя размещение займа, не ослабевали, и фактически всего лишь за день или за два до известия об австрийском ультиматуме происходили последние совещания, с целью иметь наготове все для объявления выпуска займа в любой момент. После получения самых последних успокаивающих заверений французского «Moniteur», которые должны были подтвердить сделанные уже раньше заверения, что Франция не вооружается и не намеревается вооружаться, все дело могло увенчаться полным успехом. Однако «преступный» шаг Австрии, не пожелавшей ждать, пока ее противники получат все, что им нужно, испортил все дело, и, таким образом, сумме в 12000000 ф. ст. придется теперь остаться в Англии».

В Париже, конечно, паника на денежном рынке и последовавшие за ней банкротства намного сильнее расстройства на лондонской бирже. Но Луи-Наполеон, который только что через своих лакеев в Законодательном корпусе вотировал для себя новый заем в 500000000 франков, строжайшим образом запретил сообщать что-либо в прессе об этих неблагоприятных происшествиях. Тем не менее мы можем прийти к правильной оценке нынешнего положения вещей, просмотрев следующую таблицу, извлеченную мною из официального курсового бюллетеня:

Финансовые умы Англии в настоящий момент чрезвычайно раздражены против британского правительства, обвиняя его в том, что оно сделало себя посмешищем в дипломатических кругах Европы и, что еще важнее, ввело в заблуждение коммерческий мир своей упрямой слепотой и недомыслием. Действительно, лорд Дерби в течение всей этой комедии переговоров позволил Франции и России превратить себя в какой-то футбольный мяч. Не довольствуясь своими прежними непрерывными промахами, он снова попал в ту же самую ловушку, когда прибыло известие об австрийском ультиматуме, который он на обеде у лондонского лорд-мэра заклеймил как «преступный», причем он даже тогда еще ничего не знал о русско-французском договоре. Его последнее предложение посредничества, которое, по его мнению, Австрия не могла не принять, было простой предвыборной уловкой, которая могла привести только к одному результату: дать Бонапарту лишних 48 часов для концентрации своих войск и для того, чтобы парализовать неизбежные действия Австрии. Такова дипломатическая проницательность этой гордой аристократии, которая сопротивляется демократической парламентской реформе под тем предлогом, что эта реформа могла бы вырвать руководство иностранной политикой из искусных рук наследственных политиков. В заключение замечу, что восстания в Тоскане и в герцогствах [195] дают Австрии желанный повод для их оккупации.

Написано К. Марксом 29 апреля 1859 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5634, 12 мая 1859 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Нота Луи-Наполеона от 27 апреля, направленная через его дипломатических представителей правительствам Европы, а также его обращение от 3 мая к своему Законодательному корпусу показывают, что император вполне отдает себе отчет, насколько широко распространены подозрения относительно мотивов и конечных целей вмешательства в дела Италии и всеми силами стремится рассеять их. В ноте он стремится доказать, что в вопросе этого вмешательства он действовал все время только в согласии с Англией, Пруссией и Россией, представляя дело таким образом, что все эти державы так же, как и он, не удовлетворены положением в Италии, одинаково убеждены в опасностях, вытекающих из распространившегося там недовольства и проводимой там тайной агитации, и в равной степени стремятся предупредить неизбежный кризис посредством разумной предосторожности. Но когда он ссылается в качестве доказательства на миссию лорда Каули в Вену [196] , на предложение России созвать конгресс и на поддержку Пруссией этих мер, он, по-видимому, забывает о том, что главной целью этих мероприятий была отнюдь не Италия, что их целью и импульсом к ним был наметившийся разрыв между Австрией и Францией, по сравнению с которым недовольство и волнения в Италии потеряли свое значение.

Только внезапное проявление особого интереса со стороны Наполеона к делам Италии придало в глазах других европейских держав чрезвычайную важность итальянскому вопросу. Хотя Австрия первой начала военные действия, остается непреложным фактом, что, не будь подстрекательства Сардинии со стороны Наполеона, — подстрекательства, в котором ни Пруссия, ни Англия не принимала участия, — а также шагов, предпринятых Сардинией вследствие этого, не было бы никаких оснований думать, что военные действия будут начаты. В действительности Франция отнюдь не предлагала свое сотрудничество для дружеского урегулирования совместно с другими державами спора между Австрией и Сардинией; нельзя пройти мимо того факта, что только тогда, когда Франция по существу ввязалась в этот конфликт, другие державы сочли нужным более серьезно заинтересоваться им, при этом уже не как итальянским, а как общеевропейским вопросом. Именно то обстоятельство, что только одна Франция чувствует себя призванной стать на защиту Сардинии против нападения Австрии, противоречит мнению, которое пытаются утвердить, будто в итальянском вопросе Франция действовала исключительно в сотрудничестве с другими державами. Как в этой ноте, так и в своем обращении к Законодательному корпусу французский император особенно настойчиво отрицает всякое личное честолюбие, всякое стремление к завоеваниям, какое-либо желание установить французское влияние в Италии. Он хочет, чтобы поверили, что он посвящает себя исключительно установлению итальянской независимости и восстановлению того равновесия сил, которое было нарушено благодаря преобладанию Австрии. Те, кто помнят заявления, сделанные императором, и клятвы, данные им тогда, когда он был президентом Французской республики, едва ли будут склонны слепо верить одним только его декларациям; и даже эти его попытки успокоить страхи и рассеять подозрения Европы содержат намеки, в значительной степени рассчитанные на то, чтобы произвести обратное действие.

Никто не может сомневаться в том, что Луи-Наполеон в настоящий момент искренне желает предотвратить какое-либо вмешательство со стороны Англии и Германии в его войну против Австрии. Но этого далеко не достаточно, чтобы доказать, что он стремится лишь к тому, чтобы урегулировать итальянский вопрос. Предположим, что он стремится к гегемонии над Европой. В этом случае он, конечно, предпочел бы воевать с различными державами поодиночке. Он удивляется возбуждению, царящему в некоторых государствах Германии, хотя это возбуждение вызвано теми же самыми причинами, которыми он объясняет свою собственную поспешность, с какой бросается на помощь Сардинии.

Если Франция граничит с Сардинией, связана с ней старыми традициями, общностью происхождения и недавно заключенным с ней союзом, то между Германией и Австрией существуют такие же и даже более тесные связи. Если Наполеон не хочет ждать, чтобы не очутиться лицом к лицу перед совершившимся фактом, а именно — перед победой Австрии над Сардинией, то и немцы также не намерены ждать, пока полная победа Франции над Австрией станет совершившимся фактом. Что Луи-Наполеон стремится унизить Австрию, по крайней мере изгнать ее из Италии, этого он не отрицает. Правда, он отрицает какое-либо намерение приобрести итальянскую территорию или влияние в Италии, заявляя, что целью войны является восстановление независимой Италии, а не навязывание ей смены хозяев. Но представьте себе, что итальянские правительства, независимость которых по отношению к Австрии предполагается восстановить, стали бы тревожить — как это, по всей вероятности, и будет — те, кого Луи-Наполеон изображает как «подстрекателей к беспорядкам и неисправных членов старых клик». Что же тогда?

«Франция», — говорит Луи-Наполеон, — «показала свою ненависть к анархии».

Этой самой ненависти к анархии, по его заявлению, он обязан своей нынешней властью. В этой ненависти к анархии он нашел оправдание для разгона Национального собрания, для нарушения своих собственных клятв, для свержения республиканского правительства военной силой, для уничтожения всякой свободы печати, для ссылки в изгнание или отправки в Кайенну всех противников своей неограниченной диктатуры. Не может ли подавление анархии сослужить ему такую же хорошую службу и в Италии? Если «подавление подстрекателей к беспорядкам и неисправимых членов старых клик» оправдывало уничтожение свободы во Франции, не может ли это точно так же послужить благовидным предлогом для уничтожения независимости Италии?

Написано К. Марксом около 6 мая 1859 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5639, 18 мая 1859 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Вена, 10 мая 1859 г.

Нетерпение и разочарование венской публики, вызванные медленным ходом войны, которая, казалось, была столь решительно начата, побудили правительство расклеить на всех стенах столицы следующее сообщение: