Собрание сочинений. Том 2. Фантастические поэмы и сказки
Шрифт:
1
Весь в лучах, игрой изломанных, озаренный ясно — тянет Робот из соломинки смазочное масло. Отвалился, маслом сытенький, каракатицей, в пальцах шарики в подшипниках перекатываются. И окно в лицо спокойное от рождения — бросило тысячеоконное отражение. И светит медный мир в мозгу катодно-ламповый, стук-стук-тире стекает с губ, с холодных клапанов. Берет газету Робот с неслышным треском искр, и буква входит в хобот, оттуда в фотодиск, на пленку, в хобот снова, и узкий свет горит, свет переходит в слово, и Робот говорит: Лон — дон. Лорд Гор — дон Овз — билль внес билль о уууу... о утверждении бюджета… Гремит железная манжета, и Робот в алых «ауу!..» стихий, скрипя, садится за стихи. По типу счетной машины в Роботе скрепками тихими всажены в зажимы комплексные рифмы. Элемент коснется слова «день» — и выскакивает «тень», электроды тронут слово «плит» — и выскакивает рифма «спит». А слова остальные проходят сквозь нитки стальные, и на бумаге строчек линийка — автоматическая лирика: «Сегодня дурной день, кузнечиков хор спит, и сумрачных скал сень мрачней гробовых плит». И вдруг ему взбредет уснуть — в приемник наплывает муть, и ток высокой частоты, и сон высокой чистоты. И в ухо чернотелефонное и в телевидящий зрачок всплывает небо Калифорнии, снег, Чарли Чаплин и еще — киножурнал, петух Патэ и пенье флейты в слепоте. Дождем частя, эфиром пронесен в шести частях полнометражный сон. И во сне смеется Робот механический, грудь вздымая, как кузнечный мех (анический) с сонных губ слетает в хобот смех (анический). Робот спит, забыв стихи и книги, Робот спит бездумным сном щенка. Только окна отражает нике — лированная щека. Приборы теплятся едва, свет погасить в мозгу забыли… И ноги задраны, как два грузоавтомобиля. 2
Стальной паутинкой — радиомачта. Граммофоны. Пластинки. Трансляция начата. Роботу шлет приказания все в синем шевьотовом умный monsieur. Коробка лак-мороз, где луч и звук синхронны, нить фосфористой бронзы в четырнадцать микронов. И в аппаратную плывет, то грянув, то стихая, продроглый гул норвежских вод, стеклянный шум Сахары. То провод искоркой кольнув, то темнотой чернея — любую примет он волну, и Гамбург, и Борнео, и SOS мертвящих глыб морских… Планетным гулом обнят, одной волны — волны Москвы принять не смеет Робот. Струится пленка в аппарат — читает Робот реферат: «Болезни металлов, распад молекул, идет эпидемия внутренних раковин, в больницах лежат машины-калеки, опухшие части торчат раскоряками, машин не щадит металлический сифилис на Ниагаре турбины рассыпались…» Кончилась лекция. Monsieur включает — с трещинкой — жанром полегче, программу в духе Лещенко. И Робот идет, напевая, пальцы как связка ключей: «По улице, пыль подыма-ая, прохо-дил полк гусар-усачей. Марш вперед, труба зовет, чер-ные гу…» Оборвут на полслове песенки тон, и губами резиновыми не шевелит он, пораженный чудовищным энцефалитом, Робот ждет приказаний с открытым ртом. 3
Ровно в 7 пунктуально по Гринвичу, руки сложной системы от себя потяготою ринувши, когда стены коробок полосой озаряются красной, просыпается Робот, в суставах коленчатых хряснув. Подымает скафандром сияющий череп, на волнистом затылке узор, — это родинка фирмы, фабричный герб из геральдики Шнейдер-Крезо. И с волны золотого собора переливом колеблемых волн в ухо Робота звоном отборным колокольнею вклинился Кельн. Он встает, протирает мелом и замшей электрический чайник щеки, пылесос рукавицею взявши, выметает сор и стихи, и на службу — в концерн, к стеклянному дому в конце… Слышит дом шага четкого клац, Робот лбом отражает Потсдаммерплац. Несгибаем и прям, конструктивно прост, нержавеющий Робот ртутною мордой улыбается во весь рост подъяремным Линкольнам и Фордам. По доспехам плывут вверх ногами прохожие, и рекламами, окнами, спятив с ума — светлой комнатой смеха на никельной роже гримасничают дома. И на заводе у крыл машимых — уже заводят парней машинных. В руках — зазубрины, поршнями хрюкая, впродоль стены стоят безропотно — кинжалозубые молоткорукие цельностальные ребята — Роботы. А Робот-люксус, выпучив «цейсы», к воротам завода прирос полицейским. (Не оглянувшись на ворохи дыма, живой безработный проходит мимо.) И приторно тянет ипритом оттуда, стеклянно-синий снят цилиндр, заботливо в баллон укутан нежнейший… нитроглицерин. Им ничего, не дышат, не люди, вуалится газ у лица на полуде. А вечером синим апрелем к Роботу входит тонная фрейлейн. Шапочка — наискосок, с фетра вуалинка, тонкий носок у туфельки маленькой, На цыпочках тянется к блеску забрала, и ниточкой-ручкой железо забрала. И гуды в антеннах тогда принимают скрипичный оттенок со склонностью к маю, сияющий иссиня доспехами, грубый, он — пианиссимо оркестрится румбой. Пошли по трелям стальные ботинки, и пальцы фрейлейн лежат на цинке: — Пойдем глянцевитым путем, пойдем-пойдем! Губы синеватым аргоном, румбу отбивая ступнёй, Робот танцует спокойно с фрейлейн, травинкой степной… Телевидящей синькою светит стекло, и на инее цинка пальцев тепло… 4
Приемная зала стального картеля. На глади паркета ракета луча. С официальностями не канителя, сам Шнайдер с портфелем проходит, ворча. Напрягся мозг микрофарад, контакт механик пробует. В ноль пять начнется смотр-парад, приемка новых Роботов. Шпалером стоят орденастые представители павшей династии. Каски шпиц — генерал оф-Битц, Генеральный штаб — адмирал фон-Папф, с рекою-лентой на груди фельдмаршал граф де-Бомбарди. Тряся лицо — чертеж машин (проекты мин и ядер) — сам Шнайдер примет строй машин, шутливый, старый Шнайдер. И мимо пиджаков пушка зимы светлей, в Герленовых духах, и в золоте затылок, — прошла украдкой леди Чатерлей и у колонны жилистой застыла. Забыт лесник (они давно расстались), ей нужен Робот первобытных эр — орангутанг несокрушимой стали, чья сила: Е, деленное на Р. Повернулись головы. Лорнетки у глаз. Об пол слитки олова, по лестнице лязг… Вдоль по рядам прокатился рокот, дрогнули люстры в мелкую дробь. В зал — маршируют — за Роботом — Робот — паркет гололедицей — ромб в ромб. Идут ребята страшных служб, в дверях отдавши честь орлу. А тени дам толпою луж лежат на глянцевом полу. — Рыцарской — ротой — железных сорок — — Топорщась — подагрой — кольчатых — лап, — — Корпус — пружинит — на плотных — рессорах — — Свет — тиратронов — кварцевых — ламп. — — На каждом — Роботе — надпись — «Проба», — — Лбов — цилиндрических — свет — и сверк — — Панцири — в глянце — Робот — в Робот, — — Радиоскопами — смотрят — вверх. — — Сто-ой! — (ударили тяжкой стопой). А белая леди мечтает о встрече! «Когда ж я увижусь, о Робот, с тобой, чтоб тронуть железо и вздрогнуть, и лечь, и щекой ощутить ферросплавные плечи. Захочу, заведу, и нежный гагачий в пастушью дуду запоет, догадчив, склонившись антенной, он чудный, он тенор…» Она видала видики, но жить с живыми стало впроголодь, и лапу лучшей в мире выделки рукою замшевой потрогала. Каждый — Робот — проверен — и вышколен, Х-образная — — грудь — — широка, — № и серию вписывая в книжку, Шнайдер обходит строй сорока. — Мерцает — утроба — кишечником — трубок, — шарниры — колесики — — ролики — стук. — Напра — во, ать — два — повернулись — угрюмо — светло-зеркальные — — сорок — — штук. — Дайте-ка общий выдох и вдох! — кинул механику роботов бог, и разом сорок резиновых легких охнули в хоботы: «Хайль! Гох!» А леди мечтает: «Захочу — научу, и Робот, грубый, жестокий такой, повалит меня дивану в парчу душить ревнующей рукой. И после, блестя синевой под утро, сентиментальный Робот оперным тембром гудит в репродуктор: „Твой до гроба…“» А Шнайдер, рукой оттопырив ухо: «Вот этот вздохнул немножечко глухо!» — сказал и обмер, дорожка по коже, как будто паук пробежал рукавом, — грустно стоит на других непохожий Робот номер сороковой. Пульсирует веною, странный что-то, что-то неверное в низких частотах. Сгорбился Робот, вымолвить силится, не может ожить, и стрелка на «стоп», и но около рта морщинка извилистая (может — небрежность, а может — скорбь…). Светится в прорезях лампа сквозная, и чудится Шнайдеру — он по-людски смотрит презрительно: «Я тебя знаю…» — и тихо пульсируют сталью виски. Завитковый соленоид зеленеет локоном, и лицо его стальное худобою вогнуто. По резине глянцевой у немого рта тонко жилка тянется, будто доброта. И Шнайдеру страшно: — Выгнать! Испорчен! — Отходит под стражей к Роботам прочим… Повернули тумблер в латах, между глаз — вынули аккумулятор, свет погас. Ни тепла, ни рокота, ничего особенного: вон выносят Робота забракованного. Уже — ни стихов, ни пенья, ни гуда,— и, отражая мерцание звезд, цельностальное зеркальное чудо «Бюссинг» повез. 5
Зал гремит от топота: что ни шаг — залп! Тридцать девять Роботов покидают зал. Сплавом стали с кобальтом клещи свисли. Тридцать девять Роботов на работу вышли. Чтоб парламент пеплом вытлел, рейхстаг сжечь. В Спорт-Паласе черный Гитлер держит речь. Блещут фонодугами никельного сверка, зашагали слугами Гуго — Гугенберга. Пролетает морем синим пылью пар, облит синим керосином Фили — ппар [6] . Черной свастикой железо на щеке, страшной цепью танки лезут на Же-Хе. Отливает маслом потным морды сталь — глядя дулом пулеметным, Робот встал. 6
«Жорж Филиппар» — Французский лайнер погиб от пожара в Аравийском море(16 мая 1932 года). Число жертв составило около 100 человек.
6
Среди старья — развинчен и разверчен, развороченный, как труп, кошмар, — забракованный за нечто человечье, Робот, брошенный, лежит плашмя. Робот мертв. Ржавеют валики. Ненужный Робот в грязном стоке под грудой жести спит на свалке. На нем цветет узором окись… Кто б знал!.. Вороны, каркая, над свалкой пролетали, и мимо — так как пищи не увидели. А мелкие, блестящие детали раскрали юные радиолюбители. Медь зеленеет и пятнится, как осенний мох под палою березою. И чудный панцирь разъедает рак, железный Cancer — трупная коррозия… Осколки ламп раскинуты пинком, и руки врозь, забывшие о жесте… Спи, Робот, спи, прикрытый, как венком, обрезками консервной жести! 7
Запахом пороха воздух тронут. У пулеметов лежим по два. Траншеями изморщинен фронт. Высота 102. Темнеет. За спиной — Республика. Шинель у ног. Комрот молоденький (три кубика) глядит в бинокль. И в шестикратных два круга в деленьях накрест вплыл курган. Сначала туманен и матов, резче, и вблизился в круг рак в защитных латах, вытянув лопасти рук. Сумерки. Холм извилист… Из-за пригорка вылез, сузив мерцанье линзы, вытянув черный хобот, глянув глазами слизней, стопочервячный Робот. — Встааа-вай!.. — К пулеметам!.. (А вы пока телефонируйте в штаб полка: у речки Суслонь замечен отряд бронированных, страшного роста; ждем приказаний…) С кургана подряд приподымались количеством до ста вооруженные до подошв, лоб по графам размечен. Птица упала с облака в рожь, в обмороке кузнечик. В атаку ли ринуться? Ждать?.. Наступать?.. — Прицел одиннадцать! Це-лик пять!.. Из-за кургана вполоборота выходят, баллонами плечи сутуля. Очередь грохота… Не берет пуля… Пружиня в рессорах, пулей не тронуты, как ящеры в проволочном лесу, пошли — гипнотически — двигаясь — роботы, свинцовые лапы держа на весу. — Орудия… огонь! — шарахнулся взвод. Шепот цепочкой: «Лечь…» Но и снаряд отклоняется от странно мерцающих плеч. Идут, расползается газовый запах, идут на гусеничном ходу. Как паровозы на задних лапах, идут, несут беду. Слизисто сиз люизит [7] , полполя дыханием выжгли. Маску сжимая, шепчет связист; — Телефонограмма… Держитесь… Вышли… Сейчас… (захрипел). Из Бобриков вылетели, запрятавши в сталь дизелей сердца, из куска монолитного будто вылитые, топыря когти хватательных цапф, сто самолетов. Беда! На морде у Робота рупор, пулеметного речью орущий вокруг… Ложится зарево на лица трупов, на крючья хватающих воздух рук. Вытянув клещи чудесной закалки, шагают в рост колоколен. Пунцовые! В зареве! Как при Калке! Как на Куликовом! Сквозь вихрь напролом аэро стремятся, звезда под крылом — комсомольским румянцем. Самолет показался, жужжа мириадами ос, когти расправил, полетом бреющим снизясь, рванул одного, схватил на лету и понес когтями железными — Робота в дымную сизость. Ночь. Забилась в кусты перепелка. И Робот гудит в железной руке, как летучая мышь вися в перепонках в белизне осветительных ракет. А когти аэро впиваются в латы, как рука шахматиста хватает ферзя, — напрасно! Идут и идут автоматы, прожекторным светом качая глаза. Их ноги хрустят по мертвым и раненым, уже показались в горящем лесу, ворочая тысячевольтными гранями, свинцовые лапы держа на весу. 7
Люизит — смесь изомеров. Тёмно-коричневая жидкость с резким раздражающим запахом, напоминающим запах герани, отравляющее вещество кожно-нарывного действия,
8
Остановилось метро. Воздушна повисла. Стали автобусы. Ни одного пассажира. Город застыл, полумертв. И только, вытянув дыма перо, аэро над городом мчится к сияющей пропасти и на вокзале татакает пулемет. Уже у магазина Смитса и Верндта висит афиша: «Правительство свергнуто. Исполнительный Комитет». На площади Мира четыре трамвая лежат. Мимо витрины шляп провели арестованных полицейских. Ночь пришла. По звездам прожекторы тянутся, и, гильзами выстреленными соря, — уже! — занимают радиостанцию вооруженные слесаря. Уже ревком добивает войну и, дулом лоб кольнув, уже говорят радисту: — А ну, переведи волну. «Маузера» у monsieur в висках: — Давай-давай! — Под надписью «Робот» распределительная доска, и тихо ворчит мотора утроба. Товарищ в доску ткнул сгоряча, — monsieur под маузером залихорадило. — Не мешкать! — и вниз опущен рычаг, управляющий Роботами по радио. И на фронте, оступившись о траншею, Робот мотнул пневматической шеей. Широкие пальцы из никеля скрючились… и сникли. Будто кровь подобралась под угли — прожектора потухли. Заворчав глухой утробой, будто заспанный — стал отваливаться Робот на спину. Замолчал на морде рупор, замотались хоботы, повалились к лицам трупов Роботы. Помутнела линза глаза, искривились челюсти, и последний выдох газа низом тонко стелется. Их радиаторы стынут. И стынут с подбородками-ямочками винты. И уже мы стоим на сияющих спинах, наворачиваем бинты. Утро легло лиловатою тенью, и солнечный блик по Роботу — вскользь… И птица села ему на антенну, и суслик в ухо вполз. 9
К цветастым клумбам и траве песочком тропок приходит с лейкой в голове садовник Робот. Доспехом светя, идет — быстрорукий, на травку летят распыленные струйки. Подходят детишки, — Робот — добрый — дает им потрогать и локоть и ребра. По Москве в большом количестве — ходят слуги металлические. Вот — метлу держа в ладонях — с тротуара ровного пыль сосет высокий дворник, весь никелированный. Железный полон лоб забот — пылищу вытянуть, на лбу клеймо: «МОСРОБЗАВОД, 511». Гуднули машины, пахнули булочные, и Робот другой — в стекле управляет движением уличным, блестя рукой. — В Маяковский проезд проехать как? — Робот слов не тратит. Карта Москвы на стеклянных руках, и стрелка снует по карте. А вот и столовая. Зайду, поем после писания трудных поэм. Столы стеклянные стоят. Блестя щеки полудой, эмалевый официант несет второе блюдо. От него не услышишь: «Как-с и что-с сосисочки-сс, слушаюссь, уксус-с нету-с…» Безмолвный Робот качает поднос, уставленный феерической снедью. И в мраморе бань, потеплев постепенно, Робот исходит мыльною пеной. Ноготки у Робота острее лезвий «Ротбарта». Станьте вплотную — Робот ручьистый вытянет бритвы ногтей, он вас помоет, побреет чисто и не порежет нигде. На вредных фабриках красок хлопочут протертые насухо — Роботы в светлых касках, без всяких и всяческих масок. Ни гарь, ни газ, ни свинцовая пыль отныне людей не гробят. Железной ногою в шахту вступил чернорабочий Робот. В вестибюле театра у синей гардины ждет металлический капельдинер. Светло-медные дяди торчат в коридорах, и на водку дядям не платят — человеческий труд — это слишком дорого для метлы и храненья платья. И куртку мою, и твою шубку, когда в вестибюль мы входим оба, снимает и вешает нежно на трубку вежливый гардеробот. А ночью, склоняясь над коляской — нянька на тонкой смазке, — Робот, задумчив и ласков, детям баюкает сказки: «Жил да был среди людей — берень-дерень Берендей, бородатый чародей, чародатый бородей». На нем колотушки и бубны висят, а если ребенок орет — пластмассовый палец кладет пососать с молочного струйкою в рот! На перекрестках гуляющих тысячи. Сидит со щетками Робот-чистильщик. — Почисть, дружище, да только почище! И чистит Робот, и бархаткой водит, и щетку по глянцу торопит, и даже мурлычет по радио, вроде: — Ехал на ярмарку Робот… Если дверь откроет Робот вам в семье — это вас не покоробит, вовсе нет. В дверь спокойно проходи-ка, запах смол, — это домороботиха моет пол. Метлою и бархаткой шибче шурши нам, ты моешь, метешь и варишь — живая и добрая наша машина, стальной человечий товарищ! ГЕРАНЬ — МИНДАЛЬ — ФИАЛКА (1936)
Люизит пахнет геранью.
Синильная кислота — миндалем.
Слезоточивый газ — фиалкой.
1
Война
Ужасная скучная мирная жизнь! Будничный дачный Версаль. От былых развлечений лишь ты одна осталась у меня, большая глупая «Берта». Я целые дни торчу в картинной галерее, где пыльные портреты предков в буклях пушечного дыма… На моих блиндированных стенах развешаны полотна былых сражений. Помнишь, «Берта», как весело бабахала по Парижу?.. Теперь это только батальная живопись. Я слишком давно не война. Вот моя пожарами позолоченная панорама — на барабане Наполеон. Застывший бомбардировкой Севастополь, Сизые холсты раздетых мародерами тел после битвы. Импрессионизм фугаса, пуантелизм пулеметной стрельбы… А это, «Берта», уникум. Пейзаж в железной раме танков при Амьене. Очень жизненные лица трупов. (Англичане: подлинник, есть дата — 18. VIII. 1918.) Вот — море, мой любимый жанр. Ты была еще в проекте, «Берта», не помнишь этой японской вышивки шелком. Это — Цусима совместной работы адмиралов Рождественского и Того. Ах, «Принц Идзуми»!.. Крейсера умирают в небо винтом. И сладко-больно делает дредноуту слепой протей торпеды. А вот это — я. Я — в точном смысле слова. Над дикарским госпиталем абиссинцев римские бомбы «капропи» [8] , это мои фамильные черты. Делайте меня, пишите меня с ночного налета Таубе, с первого хлора! Нарисуйте меня над Мадридом с гакенкрейцем на желтом крыле. Да, это я — хриплый пороховой обжора, мешки с песком под глазами, усиков карманный немецкий словарик, тевтонское крыло орла зачесано на лоб. Майн Кампф! Гот унд Тот! Великолепный портрет с меня. «Берта», приведи в порядок наброски, спрячь незаконченный этюд японским штрихом затушеванного Китая, американскую мазню Филиппин, со стен долой английский дилетантизм в ориентальном духе, — я себя хочу увидеть портретом во весь мир! И сейчас же, сейчас, когда меня миром доконали соседи! О, соседи, соседи, они хотят вогнать войну в раскопки, пустить по рукам историков, археологов! Они уже оторвали от меня шестую часть! Смеют еще жить и рожать! Так и лезут живые младенчики, пухлые куклы. Нет житья от живых. Грудные живые, живые школьники, двое взрослых живых, и снова от них пренеприятный малютка живой! Смеют иметь язык, говорить, называться народом! Я устрою пышный на сто миллионов персон тотальный обед! Никель приборов, фарфор посуды, на стерильных салфетках, и хлебать, выскребывать царапающими ложками новорозовых с писком! Морг! — восково-сизый мир мертвецов я им дам. Многообразную, полную смерти жизнь — горы и каньоны трупов хрипящих, вспоротых, пропавших без вести. О, соседи! Живут, понимаете, живут! Целые дни здоровы! Стали даже летать доктора — до чего доводит марксизм! Не дают спокойно умереть рабочему от силикоза, лечат, моют легкие кислородом на горных вершинах, где должна стоять моя вилла. Мы их проветрим, вгоним в раны столбняк. Скоро подымется дыма белокурый зверь. «Берта», зови моих огнестрельных арийцев! Все мои слуги здесь? И нитрат свинца, и нитроглицерин, и бравый, с выправкою взрыва тринитротолуол. Здорово, молодцы! Залежались на складах? Застоялся в ногах снарядов гремучий студень? Чешется в капсулях нетерпеливая нитроклетчатка? Добрый день, орлы. Хочется «юнкерсам» налетаться вволю? Вольно, крылатый «Георгий Торпедоносец». Скоро, скоро и вы, синьоры, зажужжите на Восток тучей занзароне [9] королевского Воздушного Флота. А… мои панцирножаберные! Надводные и подводные. Ныр, субмарина. Ход вперед, крейсер. Я люблю твои глаза улитки двух башенных орудий, океанский рыцарь «Дейчланд». Так жужжать! Мои тяжелые насекомые, рогатые пулеметами жуки, двойные гусеницы, сороконожки вездеходов. Ну как? Поправились за двадцать лет Версаля? Прибавили в весе? Рады стараться? О, о! Мы будем лопать Волгу, жрать сладкий Крым, намазывать Баку на хлеб Поволжья. Я — в расцвете военно-морских-воздушных сил: твердый прусский дух, заоблачное зрение прожекторов, прекрасная нервная система разведки, звукоулавливателей тонкий, чуткий слух. Прекрасно! Все в порядке! Физики и писатели, химики и философы, по местам! Смирно! Сейчас я буду заключать торжественные мирные договора, голубино-пуховые пакты, скрепленные печатями ратификаций и рукопожатиями на хрустально-крахмальных завтраках дипломатов. Мир, мир и мир! Я только тогда вполне хороша, когда внезапна.8
Капрони — итальянская самолётостроительная фирма. Основана в 1910 Дж. Б. Капрони.
9
Занзароне — комары анофелес или по-итальянски «занзароне».
2
Xлох
В шкатулках нашей фирмы по бархату эфирным золотом с медалями написано: «Хлох. Ювелир ожогов и нарывов. Поставщик Двора». Здесь — вся коллекция, весь ассортимент на выбор! Вот — щелк шкатулочка, замок — зубов жемчужный скрежет. На красном бархате хризоберилл прозрачно-розовый. Найден был на нёбе рядового Третьего шотландского полка. Чего-нибудь в зеленом тоне? Обратите внимание — прелестный диоптаз! Он в самых легких… лучшее, что может дать иприт. Если выбирать на мой профессиональный вкус — я предпочел бы циркон,_ багровый с белым. Сто пятьдесят карат! Ожоги первой степени, для лучших катаракт! Он — ослепителен. Я вам рекомендую редкую по красоте лиловую, очаровательную друзу аметистов. Дыхание затруднено, отечность, пульс 140, диагноз: мембранозный трахеобропхит. Работа мастера Дихлордиэтилсульфита. Завернуть? Вот наш алмазный фонд. Тут лучшее, что есть из лакриматоров. Лучистые и скорбные, как будто их по сыновьям выплакивали матери. Вот бриллиант — от блеска коего заплакал целый полк. Он вызвал слезы даже у военных судей! Да, наш хлорацетофенон вызывает такие алмазы — слезы хочется лить! Вот коллекция наших колец! о, прекрасные перстни дают нарывные ОВ. Вот опал и отек. Розоватый топаз и некроз. Самоцветный ожог лазурит луизита. Нежно-синий по темным губам цианозного рта… Вы б хотели слегка потоксичней? В сырых испарениях рек дифосгена, в кирпичных ущелиях Фарбениндустри — мы находим зеленовато-серозный нефрит… Как сияют сокровища лазаретных вскрытий! Веки глаз отечны и склеены вязким, густым отделяемым. Если мало коллекций этой — сотни тысяч искателей бросятся в душный фосген. Сотни тысяч гранильщиков кинутся к россыпям бромбензилцианида. Раны в оправах суставов, ожоги в отделке волос! О, война! Мы дали толчок развитию мод, в Абиссинии и то — носят наши модели до самой смерти! Может, вам кажется — моды быстро бегут? Наша фирма имеет одно нувоте… Нечто особое, нечто изысканное, нечто такое, что хочется хитрому химику Хлоху холить, ухаживать, хохотать над хирургами, ахать: — Ах, когда хаки пехоты хмурого газа вдохнут, и курносые бравые парни (так громче музыка) с дешевыми липкими харями масок (играй победу) выхаркнут хлипкие легкие (мы победили), рассыплются всеми сосудами, альвеолами, бронхами, клетками (враг не бежит, а лежит)— грудой гниющих шинелей, хрипя, задыхаясь в хлорном хапахе хмерти…Поделиться с друзьями: