Чтение онлайн

Дмитрий Николаевич Блудов переехал в Петербург в 1802 году. Это была многознаменательная для России эпоха. Император Александр и его молодые деятели, вполне проникнутые несостоятельностью Государственного управления решились сразу покончить с ним и, двинув Россию на путь преобразований, дать ей стройный ход, правый и законный суд, сплотить в одно общей мыслью, общим делом народа и правительства и сделать доступными для нее те свободные учреждения, которые готовились. Государь начал с народного образования: главные и малые училища, которые повелела устроить Екатерина II в городах, в последнее время числились только на бумаге; он преобразовал первые в гимназии, вторые – в уездные училища; сверх того учреждены приходские училища; готовились уставы Университетов, число которых постепенно должно было возрастать, проект преобразования Академии и основания Коммерческих училищ в Одессе и др. городах. Дозволен впуск иностранных всякого рода книг и нот; открыты, запечатанные при Павле, частные типографии и разрешено всем, кто пожелает, заводить новые; уничтожены осмотры и допросы проезжающих у застав, находившихся по городам и селениям и сняты всякие стеснительные меры для поездки – не только внутри России, но и за границу, что прежде строго запрещалось. Отменены повинности и все запретительные правила, стеснявшие сельскую промышленность; восстановлена во всем пространстве грамота, данная городам; восстановлен закон, избавляющий священников и дьяконов от телесного наказания; запрещено продавать крестьян без земли; наконец, указ 20-го февраля 1803 г., о свободных хлебопашцах, составляет первое практическое проявление уничтожения крепостного права, что было любимою, задушевною мыслью, особенно в начале царствования, как свидетельствуют современники [11] и собственные слова и действия Государя. Вот, что он писал к одному из лиц высокопоставленных, решившемуся высказать свое желание получить в дар имение: «Большая часть крестьян в России рабы; считаю лишним распространяться об уничижении человечества и несчастии подобного состояния. Я дал обет не увеличивать числа их и поэтому взял за правило не раздавать крестьян в собственность» [12] и во все время своего царствования он не отступал от этого правила. Но мы нескоро бы окончили один перечень длинного ряда преобразований, которым ознаменовано начало царствования Александра. Должно однако сказать, что если сознание необходимости уничтожения старого порядка было полное и разумное, то мысль каким образом воссоздать новое государственное устройство на развалинах старого, не вполне выяснилась тогдашним деятелям. Манифест 8-го сентября 1802 года, об учреждении Министерств, служит одним из доказательств тому. Император вскоре убедился сам, что образование Министерств, взятое отдельно, без связи с другими правительственными установлениями, не достигает цели, и в 1810 году подверг их новому обширному преобразованию, к сожалению не совсем чуждому прежних недостатков, как увидим далее.

Вместе с новыми учреждениями явились и новые деятели; старые сходили со сцены. Трощинский, занимавший важные должности еще при Екатерине II, пользовавшийся доверием Императора Александра в начале его царствования и бывший при нем докладчиком и главным редактором, только накануне появления в свет знаменитого Манифеста узнал о его существовании, несмотря на то, что редакцией занимался служивший при нем и покровительствуемый им статс-секретарь Сперанский, который на все время работы сказался больным по службе и занимался вместе с Кочубеем. Звезда Трощинского закатилась, и восходило новое созвездие. Сперанский, хотя еще не принадлежал к этому созвездию, но блеск его уже отражался на нем. Главными деятелями того времени и приближеннейшими людьми были: граф Виктор Павлович Кочубей. При Екатерине II, когда ему не было еще 25-ти лет, он находился посланником в Константинополе; при Павле произведен в действительные тайные советники; при Александре, вслед за объявлением манифеста 8 сентября 1802 года назначен был министром внутренних дел. Это был бесспорно человек способный и образованный. В вечной борьбе, с молодости, с дипломатами и интригами придворными, он приобрел ту тонкость ума, ту проницательность, которые дозволяли ему угадывать людей и обстоятельства. Его нельзя было поразить неожиданностью, застать врасплох; у него всегда готов был ответ. Он привлек в свое министерство статс-секретаря Сперанского, но ни тот, ни другой не знали России: они, если можно так выразиться, старались угадать ее. Граф Кочубей был приверженец не только английских учреждений, но даже английских привычек: его называли в обществе лордом.

Николай Николаевич Новосильцев, назначен был личным докладчиком Государя Императора, вместо Трощинского, – в управлении которого остались только уделы и почты, – управляющим делами вновь учрежденного комитета министров и товарищем министра юстиции. С многосторонним, энциклопедическим образованием, которое довершил в Англии, он соединял много других хороших качеств, но к сожалению имел также мало опытности. Если был таким же приверженцем английских учреждений, как граф Кочубей, то с большим сознанием предмета, хотя может быть с меньшим пониманием возможности применения их к духу русского народа.

Граф Павел Александрович Строгонов назначен был товарищем министра внутренних дел, графа Кочубея; это был честный и благородный человек, хотя не так многосторонне образованный как двое первых, однако много читавший и уважавший науку.

Князь Адам Чарторижский, которого мысль и душа конечно лежали более к Польше чем России, был назначен товарищем управлявшего иностранною политикой, старого и больного канцлера графа Воронцова. Впрочем, как известно, иностранной частью заведовал почти безучастно сам Император Александр. Все эти лица были безгранично преданы Государю, а трое первых и пользам России; все были англоманы в душе, как и тогдашнее высшее русское общество, которое единодушно восставало против всего французского, потому что с Францией было связано имя Наполеона, уже сделавшееся нетерпимым в России. Император питал искренно дружбу к своим молодым сотрудникам и в шутку называл их comite du salut public [13] .

Старые коллегии, созданные сильной рукой и сплоченные временем, поддавались нелегко всеобщей ломке; одни из них, правда, с треском и шумом рушились; но другие уцелели на первое время и даже некоторые сохранили прежних своих начальников. К счастью для России, в главе управления финансами остался граф Васильев, человек государственный, умный и опытный, чтобы ни говорил о нем Державин [14] , который против желания, принужден был уступить ему Государственное казначейство.

Здесь представляется важный вопрос: отчего в это время повсеместных реформ не обнаружилось того, можно сказать, взрыва общего негодования, которое высказалось впоследствии, когда в главе их явилась другая личность, вместо этих молодых сотрудников государевых, известных в публике под названием триумвирата? Отчего не заметно было и тени подозрения в искренности действий нововводителей, хотя к триумвирату принадлежал поляк, между тем как впоследствии общественное подозрение перешло в явное недоверие и разразилось над главой одного, может быть и невинно обвиненного? Конечно, были и в то время недовольные, как бывают всегда при уничтожении старого порядка вещей, но сознание несостоятельности старого управления было повсеместно и большинство находилось на стороне нововводителей. Вопрос этот не относится непосредственно к нашему предмету, но он слишком важен и должен обратить на себя внимание будущего историка XIX столетия России.

Освободившееся от продолжительного гнета общественное мнение высказывалось, как в подобных случаях всегда бывает, резко, не всегда основательно. Прежде небезопасно было сходиться в тесный кружок; теперь образовались целые общества масонов, мартинистов, библейские, сектаторские, литературные; журналов издавалось много, но они вполне доказывают недостаток критики и скудность тогдашнего политического образования. Передовые люди вполне сочувствовали реформам, порицая безразлично все старое, и с нетерпением ожидали обещанного проекта нового судопроизводства. Между передовыми людьми тогдашнего молодого поколения находился Д.Н. Блудов. В коллегии Иностранных дел ему было мало занятий, и он предался с жаром разбору всего, что выходило по части Государственных учреждений, и громко порицал старые порядки. Около него уже образовался кружок сочувствовавших ему людей. Чтобы понять всю резкость суждений, всю самонадеянность его и вероятно той среды, в которой он уже начал приобретать некоторый авторитет, мы должны обратиться к письму его матери. Письмо было писано вслед за его отъездом из Москвы, куда он приезжал на некоторое время. Оно уцелело в числе писем, полученных от графини Каменской, так как обе подруги часто писали вместе и к Дмитрию Николаевичу и к сыновьям Каменских, желая показать, что дети одной из них также дороги для другой, как собственные дети. Мы с намерением приводим ниже выписку другого письма, чтобы показать как резко оно отличается от первого; вероятно, были действительно важные причины, чтобы раздражить таким образом мать.

«Из письма вашего для сердца моего не велико утешение; оно изображает ту же беспечность о вашей жизни, которая довольно уже огорчала скорбящую мать; желая блистать своим знанием, вы о себе никакого не имеете понятия, ведя такую праздную жизнь, как она действительно есть; вы называли многих при мне глупцами, дурачками, – столь вы мыслите о себе много; но живете не по разуму… Разве ум только в том состоит, чтоб жизнь вести подобную трутню в пчелах, – лежать и на воздухе строить замки; вы так мните о себе, что два месяца мне слова нельзя было сказать, которого бы не оспорили… не от досады, а от страху решилась высказать, чтобы ты не впал в несчастную ненависть у всех; я страшусь, чтоб не был ты вторым Шишкиным Петром Васильевичем [15] , который умен, а ненавидим». Далее следует несколько упреков в его эгоизме и в том, что он не посвятил ни одного дня графине Каменской и наконец Катерина Ермолаевна заключает письмо: «так жить нельзя, мой друг; прискорбно матери, которая нежно любит, а ее советы презрены, отстранены; да и сам не чувствуешь счастья в жизни; напрасно уроки давать другим, не знавши сам должностей жизни».

Письмо это, писанное в 1803 г., совпадает с тем временем, когда Д.Н. Блудов, оставленный в забвении в коллегии Иностранных дел, пытался перейти в министерство Народного просвещения; но и это ему не удалось, а потому он решился было выйти в отставку и посвятить себя литературе. Особенно соблазняла его журнальная деятельность; он уже знаком был со многими литераторами и помещал в журналах мелкие статьи, большей частью переводные.

Письмо это сильно подействовало на молодого Блудова: он обратился к заступничеству графини Каменской и получил от нее ответ, которого конечно и должен был ожидать: «Вы пишете, чтоб исходатайствовать прощение у вашей матушки и возвратить ее любовь к вам, – вы знаете сердце и душу неоцененной матушки вашей и как она нежно вас любит, а потому никакого ходатайства не нужно; едино ваше признание и любовь ваша утешит ее, и огорчение пройдет; если бы она вас не так нежно любила, то и не так бы горячо к сердцу принимала. Но полно о сей материи говорить»…

Тут же приписка матери; но в ней «о сей материи» ни слова; все прошедшее забыто, как будто не было размолвки!

Дмитрий Николаевич, по приезде в Петербург, поселился в небольшой квартире, против Владимирской церкви, в доме, принадлежавшем генералу Варлонту. Он жил скудно. Мать могла уделять ему весьма немного, решившись во чтобы то ни стало прежде всего выплатить долги покойного мужа и передать сыну имение устроенное и не заложенное. Но нуждаясь часто в необходимом, Дмитрий Николаевич никогда не просил ее о прибавке своего содержания; о выделе же следовавшей ему по закону части он и не помышлял при жизни матери. Несмотря на то, что он был, как мы видели, высокого о себе мнения, да и в чине довольно значительном в то время (коллежский асессор), мать поручила его руководству двоюродного брата, Владислава Александровича Озерова. Может быть опека не совсем бы понравилась Блудову, если бы она вверена была другому лицу, но к Озерову он питал искреннее уважение и любовь.

Странная судьба этого человека! Он уже был в летах, когда вдохновение посетило его; до того времени его называли человеком тупым, холодным; несколько напечатанных мелких сочинений его прошли незамеченными. Только в 1804 г. показалась на сцене его первая трагедия, Эдип в Афинах; в ней дебютировала, известная впоследствии, Семенова: и трагедия и артистка произвели необыкновенное впечатление в зрителях. Когда же, года два спустя, явился Дмитрий Донской, то восторг публики дошел до какого-то неистовства. Никогда ничего подобного не видали до того времени в театре. Слава Озерова достигла до такой высоты, до которой только может достигнуть слава поэта. За ним следили, старались уловить его взгляд; счастливцем считался тот, кого он удостаивал словом. По наружности он казался равнодушным к торжеству, но легко себе вообразить, что происходило в душе, когда припомним последовавшие за тем обстоятельства его жизни. Необыкновенный успех его возбудил зависть. Князь Шаховский, в то время всесильный в мире закулисном, затеял против него интригу и так подготовил общественное мнение, а может быть самих актеров, что «Поликсена» Озерова, поставленная года два спустя, потерпела совершенное фиаско. Это сильно подействовало на бедного поэта; он стал убегать людей; всюду чудились ему язвительные улыбки, укоры, ругательства; он бросил службу, заперся один в доме, но и там шум городской будил его воспоминание о несчастном представлении «Поликсены». Озеров наконец уехал в деревню и вскоре умер в сумасшествии на 46 году жизни (п. 1770 [16]– 1816 г.). Что Озеров действительно погиб жертвой зависти и интриги, это свидетельствуют лучшие люди того времени: Капнист, Батюшков, Жуковский, Дашков, Блудов, наконец, Вигель в стихах и прозе восстали против зоилов – завистников. Замечательны слова Батюшкова: «Есть люди, которые завидуют дарованию. Великое дарование и великое страдание почти одно и тоже». Замечательны они именно в устах Батюшкова, которого постигла участь Озерова, но который находился слишком 30 лет в сумасшествии и только за год до смерти прозрел из своего нравственного мрака. Жуковский в стихотворении, посвященном Озерову, говоря о лаврах, которыми венчали поэта, прибавлял: