Чтение онлайн

Возвратившись в Россию, Блудов, впервые должен был сам заняться своими хозяйственными делами, в которых не имел никакой опытности. Он знал о желании матери отдать село Романово сестре, Писемской, и как ни дорого оно ему было по семейным и историческим воспоминаниям, свято исполнил волю покойной. Затем, Дмитрий Николаевич, рассматривая отчеты по разным деревням, к большому своему удивлению увидел, что он, до тех пор получавший самое скудное содержание, которым едва мог существовать, очутился вдруг богатым человеком, получающим до 35.000 рублей годового дохода. Катерина Ермолаевна терпением и постоянной бережливостью, при помощи доброго соседа по Казанскому имению Молоствова, достигла своего желания, и оставила по смерти своей имение чистое от всех долгов.

Хотя материальное положение Блудова значительно улучшилось и давало ему возможность устроиться безбедно с женой, однако княгиня Щербатова все еще не соглашалась отдать за него дочь свою, несмотря на то, что оставшись вдовой, она нашла свои собственные дела в расстройстве. Все надежды Блудова основывались на приезде графа Каменского, которого ожидали со дня на день в Петербург.

Граф Каменский, после блистательных побед над шведами, ускоривших заключение славного мира, был назначен главнокомандующим армией на Дунае. Молодой герой выказал в войне со шведами редкие военные способности – в этом отдавали ему справедливость даже завистники его, а таких было очень много.

Старые и заслуженные генералы не безропотно переносили начальство тридцатилетнего главнокомандующего; зато Россия видела в нем всю надежду свою в той гигантской борьбе, которую предвещали ей знамения небесные и земные. Каменский был львом Петербурга. Кто бы мог подумать тогда, что это последнее торжество его в столице России, кто мог предвидеть печальный конец этой исполненной драматизма жизни. Граф Каменский был очень дружен со своей кузиной Щербатовой и любил Блудова. Нечего и говорить, что он принял живое участие в их судьбе; его убеждения конечно имели большое значение у княгини Щербатовой. Чтобы удовлетворить ее тщеславию, он предложил Блудову место правителя дипломатической канцелярии при себе, что конечно было очень лестно для молодого человека, и он принял его с радостью; впрочем, как увидим далее, и для пользы самого дела, нельзя было сделать лучшего выбора.

Главнокомандующий, на пути в армию, провел несколько дней в Москве, в своем семействе. Среди общего торжества, он потерпел поражение, которого всего менее ожидал. Он решился сделать предложение гр. О.-Ч., в любви которой не сомневался, и вовсе неожиданно получил отказ. Если не любовь, то тщеславие его было сильно уязвлено. Он пытался было объясниться, но она осталась непреклонной, хотя после его смерти дала слово не выходить замуж и сдержала это слово; доживши до глубокой старости, тридцать лет после смерти Николая Михайловича, она вспоминала о нем подруге своей молодости с прежним увлечением любви и страсти; ни время, ни пост и молитва, которой она постоянно была предана, не охладили ее чувств. Как объяснить такое психологическое явление? Было ль это убеждение, что граф Каменский не мог любить ее, весьма некрасивую по наружности; что сердце его схоронено в могиле женщины, которую он впервые и страстно любил; что предложение его есть дело рассудка, чтобы не сказать расчета; было ль это предчувствие скорой смерти героя, – мы не беремся решить.

Расстроенный, в высшей степени взволнованный воротился он домой и объявил, что в тот же день уезжает. После обычных напутствий, когда Каменский уже готовился сесть в экипаж, подошел к нему юродивый, который часто бывал в доме Каменских, и, подавая платок, сказал: «возьми на счастье». Чтобы не оскорбить бедняка, граф принял его подарок и тут же в рассеянности отдал своему адъютанту. Судьба графа Каменского известна; адъютант его, впоследствии, достиг важнейших степеней в государстве. Конечно, он заслужил их; но в семействе графа Каменского было поверье, что он обязан этому платку своим счастьем. Это семейное предание занесено здесь, как характеристическая черта времени, по рассказам, сохранившимся в фамилии графа Каменского и князя Щербатова. Мы было отнеслись к бывшему адъютанту графа Каменского, прося его дополнить и поверить это предание как и многое другое, но письмо наше уже не застало его в живых [20] .

Война с Турцией шла медленно, вяло. Престарелый фельдмаршал князь Прозоровский, некогда храбрый и деятельный, походил более на труп, чем на живого человека. Правда, к нему послали энергического генерала, известного князя Багратиона, и тот, по временам сажал его на лошадь и выводил в поле против турок, но вдохнуть жизни не мог: это была галванизация. Действуя именем главнокомандующего и не имея его власти, он сталкивался беспрестанно с посторонним влиянием, и никак не мог сообщить армии того единства и энергии, которые необходимы для решительного успеха.

Граф Каменский принял начальство уже от князя Багратиона, временно занимавшего после смерти князя Прозоровского его место. В армии числилось всего 75.125 человек под ружьем [21] , войска, конечно, храброго, но истомленного трудной и продолжительной кампанией и расстроенного беспрестанными стычками с неприятелем и дунайскими лихорадками.

С этими силами ему предписывалось как можно скорее покончить войну с турками, в предвидении будущей европейской войны, и покончить на таких условиях, на которые турки могли бы согласиться только увидевши русских казаков в самом Константинополе. От них требовали уступки трех провинций по Дунаю: Бессарабии, Молдавии и Валахии, прекращение войны с Сербией, дарование ей вполне самостоятельности и уплаты огромной контрибуции. Не говорю уже о других не столь важных условиях мира. Граф Каменский пытался было возражать еще в Петербурге, но ему отвечали, что он не знает местного положения дел, и потому предварительно должен ознакомиться с ним. Он писал из Бухареста, из военных лагерей за Дунаем, – ему отвечали уклончиво или делали ничтожные уступки. Как бы то ни было, но молодой главнокомандующий, назначенный указом 4-го февраля 1810 года на этот важный пост, весной того же года, открыл кампанию со всеми военными силами, которыми мог располагать, за отделением отряда на границы Сербии для вспомоществования ее военным действиям, и прикрытия Дунайских княжеств от вторжения турок. Быстро и смело подвигался он вперед, поражая и гоня перед собой неприятеля, овладел Базарджиком, Разградом, Силистрией и поступил под Шумлу; но тут остановился: силы его едва ли превышали числом гарнизон крепости, в которой начальствовал верховный визирь. Надо было вести правильную осаду, а между тем из Петербурга торопили окончанием войны. Овладеть штурмом город, укрепленный природой еще сильнее, чем искусством, было невозможно. Граф Каменский решился изменить военные действия; идти на Варну, и, по овладении ею, направиться к Балканам восточным путем; одним словом, он предпринимал тот план, который имел в виду князь Прозоровский, по которому впоследствии действовали другие главнокомандующие в Турции, несмотря на то, что он представлял множество неудобств, как в отношении естественного положения края, так и в политическом. Добруча и прибрежный край лишены средств продовольствия армии и пагубно действуют на здоровье солдат, как показал опыт; близость Черного моря и следовательно содействие нашего флота даже тогда, когда флот черноморский был в наилучшем состоянии, мало приносило пользы. Наконец, если и предположить, что армия достигнет до Константинополя, то в каком положении придет она? Вспомним, в каком состоянии находились войска наши в Адрианополе в 1829 году. Наконец, допустят ли европейские державы, которым так легко двинуть флоты свои к стенам Константинополя, чтобы мы овладели им, если бы даже и в состоянии были уничтожить турецкие силы.

Другой план военных действий, который, кажется, одно время был в виду у Каменского, обещавшего было существенную помощь сербам, состоял в том, чтобы, оставив отряд для тесной блокады Шумлы, если не удастся овладеть ею, с остальным войском вторгнуться в Герцеговину и Боснию, отрезать эти провинции от Турции и таким образом лишить ее своих важнейших средств и запасов и приобресть в союзники воинственные и жаждущие свободы племена, а с тем вместе войти в сношение с греками Балканского полуострова. Скажут, что это отдалило бы нас от главного базиса операций; но мы обезопасили бы тыл свой преданною нам Сербией; между тем, как при нашем обычном способе действий, мы находимся в постоянном тревожном состоянии за правый фланг и тыл от нападения Австрии. Несмотря на наши лучшие отношения с Венским кабинетом в 1810 году, несмотря на единство пользы обоюдного согласия и всех уверений графа Румянцева, Каменский постоянно был в тревоге за сомнительность действий Венского двора, скоплявшего войска свои в Галиции и Венгрии. Не говорю уже о действиях Австрии в последнюю войну нашу с Турцией. Думаю, что граф Каменский, полный молодости и отваги, уверенный в себе и в войске, мог бы привести в исполнение этот смелый план действий, который скорее доставил бы нам желанный мир.

Чтобы обезопасить тыл армии от турок и дорожа временем, главнокомандующий решился взять Рущук приступом. 22-го июля, в 3 часа пополуночи, войска, в числе 20.000, вступили в дело. К сожалению Бошняк-Ага, защищавший крепость, был предупрежден о наших приготовлениях; еще к большому сожалению, взятые для приступа лестницы оказались коротки. Тем не менее, войска и особенно генералы и офицеры делали, что могли. – Резня была страшная и продолжалась пять часов. Наконец, русские войска отступили с огромной потерей. Выбыло из строя убитыми и ранеными 8.515 человек, 4 генерала и 363 офицера.

Казалось интрига и зависть только и ожидали поражения молодого полководца, чтобы восстать против него открытой силой; если верить современникам, даже старшего брата Каменского, у которого нельзя отвергать ни воинских способностей, ни фамильной храбрости, увлекли в эту интригу слишком постыдную, чтобы говорить о ней. В армии было много генералов и офицеров, прикомандированных из гвардейских полков; они особенно были раздражены против главнокомандующего, который вообще не любил вверять им отдельных частей войска, предпочитая для этого старых боевых генералов армии; множество писем и даже доносы направлены были в Петербург.

Чтобы сколько-нибудь объяснить дело в настоящем виде и показать, что положение наше, после отбития штурма, вовсе не отчаянно, граф Каменский решился послать Блудова в Петербург, испросив ему предварительно отпуск. Но отсылая его, он лишился человека, которого искренно любил, с которым мог отвести душу, истомленную усиленной нравственной работой. Он, всегда кроткий, любимый армией, сделался раздражителен; душа и тело отказывались от покоя; он сделался болезнен, а между тем жаждал деятельности. Выманив Куманец-пашу, шедшего на выручку Рущука, из укрепленного лагеря при Батине, он разбил его наголову, втоптал в лагерь и гнал потом несколько верст бегущее в беспорядке и в разброде турецкое войско. Неприятель, вдвое превосходивший числом русские войска (у графа Каменского было до 20.000 войска), лишился всей своей артиллерии и 4.684 пленных; Куманец-паша убит. Торжество победы было полное. В войске возродилась прежняя доверенность к своему вождю. Рущук сдался. За ним пали другие турецкие крепостцы: Журжа, Систово, Никополь, Турново, и если граф Каменский остановил свое победоносное шествие вперед, то только потому, что наступившая совершенная распутица и время года помешали военным действиям.