Чтение онлайн

— Уезжаем без боя побитые.

Сошкин улыбнулся:

— Ты-то как герой уезжаешь!

Алексей в досаде махнул рукой: орден, обещанный Меджафаровым, бросил какую-то тень на его нечаянное геройство, и было хорошо, что это обещание тоже повисло в воздухе.

— А Олег Сергеевич назначен еще и председателем комиссии Наркомата по проблемам нефтеносности, — напомнил Сошкин. — Развертывается многоуважаемый коллега!

— Ну, рассказывай, как прошло совещание в Баку? Что за чудо-фонтан там ударил? — набросился на Алексея с расспросами Семен Тризна, примчавшийся в контору с буровой. — Танечка сказала, что ты совершил какой-то легендарный прыжок. Куда ты прыгал?

— С печки на полати, — хмуро отшутился Груздев.

— Так и я бы прыгал! Да только нету, понимаешь, полати, — сказал Ярулла, сидевший на скамье вместе с другими рабочими.

— Может, обратно в деревню потянешь? — прицепился к слову Сенька. — Дома-то, наверно, перина пуховая?

Ярулла рассердился, надул, точно мальчишка, ядреные губы.

— Что, понимаешь, будто шутить нельзя? Зачем придираешься? Конечно, изба лучше, чем землянка. Но раз нет — не надо. Работать приехали, а не на печка лежать.

— Правильно, — поддержал его Груздев и стал рассказывать о своих бакинских впечатлениях.

Буровики слушали внимательно, не тая горестной зависти, вздыхали.

— Совсем нас прижали, Алеша: все заявки на оборудование срезали, — пожаловался Сенька. — Заготовили мы с Митей слезное послание Губкину, давайте обсуждать. Пусть проталкивает дело в Госплане и Наркомате.

Сенька помолчал, щуря детски ясные глаза, обведенные темной тенью ресниц. Осунувшееся за последнее время лицо его показалось Алексею маленьким, сильнее выдался широкий нос уточкой.

Заметив сочувственный взгляд товарища, Семен подобрался, задорно тряхнул чубом.

— Мы бы встретили тебя, Алеша, бифштексом и шампанским, но повар, как на грех, заболел, а завхоз потерял ключи от винного погреба…

— Меня уже тошнит от твоих бифштексов и шницелей, — оборвал Дмитрий Дронов.

— Я знаю, Митя, ты предпочитаешь мороженую картошку в мундире: она сладкая, а хлеб с пикантным привкусом плесени, который можно разрубить только топором.

— Может, обратно потянешь домой к папа с мама? Да? — отыгрался Ярулла, но без злорадства: и у него иногда поперек горла становился заплесневелый хлеб.

— Ты начинаешь проявлять агрессию!

— Когда ты говоришь — не агрессия, а когда я — агрессия? Да? — с дружелюбным задором наседал Ярулла. — Ты лучше давай мне угол побольше. Моя баба — жена моя — приехала бы. Хлеб нам стряпала бы. В деревня теперь много изба заколоченный стоит. Да? Можно бы одна печка-то, понимаешь, сюда перетаскать.

— Ты плохого мнения о нашем предприятии. — Семен Тризна сразу стал искренним и грустным. — Шампанских да бифштексов у нас нет, но кирпича возика три достанем. С деревней нынче шутки плохи. На днях там такая дискуссия вышла, что двоим уже никакие врачи не помогут.

— Да, братцы, обстановка серьезная. Поэтому мы, как представители рабочего класса, должны держаться здесь на высоком уровне. Проживем и на черством куске, — сказал Груздев, нетерпеливо поглядывавший на свои наручные часы.

Ярулла смутился.

— Я ведь для всех хлопочу, понимаешь…

Джабар Самедов, войдя в контору, сразу смекнул, о чем разговор.

— Хоть бы ларек открыть! В городах распределители есть, а у нас только карточки на продукты. Куда пойдешь в степи с талонами на крупу и масло? В сурчиную нору, что ли?

— Подождите немного, будут здесь и ларек и пекарня, — пообещал Алексей, задетый за живое упреками рабочих, хотя ожидать улучшения быта после того, как срезали заявки на буровое оборудование, не приходилось.

Гурьбой пошли в свои землянки.

— Ну как, добьемся теперь чего-нибудь? — спросила Дина, едва Алексей перешагнул порог.

— Добьемся, — рассеянно ответил он, улыбаясь Елене, которая хлопотала у железной печки, готовя праздничное блюдо из вермишели.

Разве мог он сейчас вспоминать о неприятностях? Вернулся к любимой женщине, и нет у него места роднее, чем эта мрачноватая, старательно прибранная землянка. Да еще Танечка ворвалась, веселая, раскрасневшаяся: успела сбегать на лыжах в ближнюю деревню, что-то обменяла на желтый комок сливочного масла, крупу и пшеничные коржики.

— Рассказала и там о бакинском фонтане. Знаете, как это подействовало: одни не поверили — высмеяли, другие обрадовались, а тетка, с которой я торговалась, дала лишнюю миску пшена. «Смотрите, — говорит, — хорошенько, чтобы нашу деревню не залило при таком случае».

За столом во время ужина Семен разыгрывал в лицах диалог Танечки и крестьянки, много смеялись и без особых на то причин, просто душа просила тепла и отдыха.

Но Груздев все-таки нервничал: куда уйдешь от тяжелых дум, если нет никакой уверенности в завтрашнем дне? Одно дело — прения, другое — когда скважины дают вместо нефти соленую воду.

— Алеша! — тихонько окликнула его Елена. — О чем ты?

Он очнулся от раздумья, обнял жену.

— Давайте споем, ребята!

Сбившись в тесный круг, запели:

Танечка, Дронов и Алексей пели хорошо, Семен Тризна изрядно фальшивил, шевелила ртом осипшая от простуды Дина, беззвучно повторяя слова. Елена тоже молчала, хотя голос у нее был славный. Прислонясь к плечу мужа, она, забывшись, неотрывно смотрела на него и думала: «Если бы я могла чем-нибудь помочь ему!»

Позже, грея телом холодную постель, он сказал сокрушенно:

— Как ты без меня спала? Ты простудишься здесь, Лена! Мне больно думать, что ради меня ты, такая прекрасная, такая нежная, перебралась в эту сырую яму!

— С тобою мне везде хорошо! Только бы ты не разлюбил меня…

— Это невозможно! Я буду любить тебя даже после смерти.

— После моей смерти?!

— Нет, когда я сам умру, то и тогда не перестану любить тебя.

Ночь медленно поворачивала звездный купол над бессонной буровой вышкой, над сугробами, превратившими степь в застывшее белое море, в котором затерялись землянки разведчиков. Ворочался бы на соломе в своем углу и Ярулла Низамов, да мешали колени и спины товарищей. Поэтому он лежал неподвижно и все думал, думал…