Ты видишь, как я весело живуУ горлинкой воркующего моря,Как весело.О будущем не споря.Чужие сны я вижу наяву,Посыпанные едкой солью горяЧужого, чуждого.Чудовищны — чужбины,Эгоцентричные вращения турбиныПустых сердец,Сиянье раковин, узоры тины,Лучистых облаков ликующий венецИ горизонт с афишею рубинной:Закат. Конец.В сомнамбулической, подветренной тоскеТоска. (А может быть, вернее, скука.)Танцует босоножкой на пескеПеннорожденная разлучница-разлука,И кораблекрушения волнаВыносит заумь гибели со дна.Беда-водоворот. Беда-победа.За мраморным плечом обломано крылоЧужого бреда.Да, как назлоТебе не повезло.И все-таки не надо плакать, Леда.О чем печалиться? О чем, о чемПод леопардовой расцветкой пледа?Взгляни — звездой обманной у водыБлестит кусок слюды —Звезда песочная, звезда воспоминаний,Семирамидины сады,Пласты слезо-серебряной рудыСтраданий.Ложится время дуновеньем пылиНа праздничные льдыЗаморской были.Ну, кто же спорит! Жили-были,То тускловато, то светло,На свадьбах пировали, ели-пилиИ по усам текло.Но кончилось. Прошло, прошло,Забвением роскошно поросло.Все корабли отчалили, отплылиК пределам огнедышащей земли,На дно отчаянья навеки отошли.О, нежностью сводящая с умаМимозоструйная весна-зима!Со дна всплывает лунная ундинаВ соленый хрупкий лед девической любви.— Не прикасайся к сердцу. Не зовиСомнений песней лебединой.В самоубийственной кровиЧужих страстей, чужого сна,Не слушая, не понимаяЧужого маятника маяния,Я чутко сплю, не достигаяДвойного днаОтчаяния.
«Средиземноморский ад…»
Памяти поэта Сергея Полякова
Средиземноморский адВ стрекотании цикад,Пальмоносная гораГумилевского «Шатра».Ни былинки ни одной,Ни веселого цветка,Концентрированный знойИ такая же тоска.Броситься бы вниз с горы,Чтобы сразу — трах и нету!Вдребезги! В тартарары!И пойди ищи по свету,Отчего и почему.Память вечная ему,Память вечная поэту.Так — не доиграв игры —Вдребезги. В тартарары.Рассыпаются миры,Обрываются кометы,И стреляются поэты —От тоски. И от жары.Прожита всего лишь третьИли даже — меньше трети.Разве можно умеретьВ цвете лет, в прозрачном свете?Но томленье. Но усталость.Но презрительная жалостьК современникам. И этиСкладки у тяжелых век.Черный вечер. Белый ветер,Веером ложится снег.Вдоль навек замерзших рекРысаков волшебный бег.В лунно-ледяной каретеГордая Царица Льдов —Покровительница вдовХрупких, нежных, бессердечных,Безнадежно безупречных,Тех, что не дождавшись встречи,Зажигают в церкви свечиИ бесчувственной рукойКрестятся за упокойВсех ушедших слишком рано…Только как же… Погоди.Выстрел. Маленькая ранаВ левой стороне груди.Под раскидистою елью,Под зеленой тенью хвой,Упоительно шумящихНад усталой головой…В абажурно-лунной чаще,В шепотке страниц шуршащихЧище звезд и лиры слащеЛуч струится голубой,Уводящий за собойВ пушкинскую ли Метель,В гоголевскую ль Шинель —Попадает прямо в цельВдохновенья канительГениальности простой.Погоди. Постой, постой.Было нелегко решитьсяУмудриться застрелитьсяВ сквере на Трокадеро.И когда дано от БогаЗолота и серебраОчень много, слишком много —Нет от этого добра.Тише, тише, помолчи,Каблучками не стучи,Воли не давай слезам.В черной воровской ночиВсе подобраны отмычки,Все подделаны ключиК тюрьмам, сейфам и сердцамИ к началам и к концам.Грохот чичиковской брички,Возглас: Отворись, Сезам!Берег Сены. Берег Леты.«Мы последние поэты».
«Золотой Люксембургский сад…»
Золотой Люксембургский сад,Золотой, золотой листопад,Силлабически листья шуршат.Мы идем, и по нашему следуУдлиняясь тени идутИ таинственную беседуШепотком золотистым ведут:– Я устала по саду метаться,Я устала на части ломаться,Становиться длинней и короче…– Не хочу я с тобой расставаться!Не расстанусь с тобой никогда.За твои ненаглядные очиВсе мои непроглядные ночи…Отвечай, ты согласна? Да?– У теней нет очей и ночей,Тень как воздух, как дым, как ручей, –Тень отчаянья, тень свечей…Я устала быть тенью ничьей.Ах, устала, устала я очень,Этот мир так порочно-непрочен.Золотой, золотой листопад,Силлабически листья шуршат.Бьют часы — с расстановкою — семь.Потемнело. Пусто совсем.— До свиданья. Пора домой,В светлый дом, где пылают свечки,Где томительно-звонкий покойПеремешан с гитарной тоской,Ну совсем как — подать рукой —На цыганской, на Черной речке.
«Человек человеку бревно…»
Софии Прегель
Человек человеку бревно,Это Ремизов где-то давноНаписал. И как правильно это.Равнодушье сживает со светаОдиноких и плачущих. НоДля бродяги, глупца и поэта,У которых мозги набекрень,Одиночество — чушь, дребедень,Трын-трава. Им участье смешно,Им не надо привета-ответа.Вот окончился каторжный день,Не оставив и воспоминанийПо себе.Серебристые лани,Запряженные в лунные сани,Под окном. Только где же окно?Где окно и оконная штора?Где же дверь? Так темно и черно,Так черно, что не видно ни зги.— Зазвени зга. Сиянье зажги!Озари эту темь-черноту,Искрометно звеня на лету,Молньеносно метнись в высотуИ обрушься пожаром на дом,Огнедышащим дымным столбом,Красным ужасом, черным стыдомСправедливейшего приговора.… Так погибли когда-то СодомИ Гоморра.
«Скользит слеза из-под усталых век…»
М. Крузенштерн
Скользит слеза из-под усталых век,Звенят монеты на церковном блюде.О чем бы ни молился человек,Он непременно молится о чуде.Чтоб дважды два вдруг оказалось пять,И розами вдруг расцвела солома,Чтобы к себе домой придти опять,Хотя и нет ни у себя, ни дома.Чтоб из-под холмика с могильною травойТы вышел вдруг веселый и живой.
«Верной дружбе глубокий поклон…»
Георгию Адамовичу
Верной дружбе глубокий поклон.Ожиданье. Вокзал. Тулон.Вот мы встретились. Здравствуйте. Здрасьте!Эта встреча похожа на счастье,На левкои в чужом окне,На звезду, утонувшую в море,На звезду на песчаном дне.— Но постойте. А как же горе?Как же горе, что дома ждет?Как беда, что в неравном спореПобедит и с ума сведет?Это пауза, это антракт,Оттого-то и бьется так,Всем надеждам несбывшимся в такт,Неразумное сердце мое.Полуявь. Полузабытье.Как вы молоды! Может ли быть,Чтобы старость играла в прятки,Налагала любовно заплаткиНа тоски и усталости складки,На бессонных ночей отпечатки,Будто не было их.Не видны.И не видно совсем сединыВ шелковисто-прямых волосах.Удивленье похоже на страх.Как же так? Через столько лет…Значит правда — времени нет,И уводит девический следБашмачков остроносых назад,Прямо в прошлое — в Летний сад.По аллее мы с вами идем,По аллее Летнего сада.Ничего мне другого не надо.Дом Искусств. Литераторов Дом.Девятнадцать жасминовых лет.Гордость студии Гумилева,Николая Степановича…— Но постойте, постойте. Нет,Это кажется так, сгоряча.Это выдумка. Это бред.Мы не в Летнем саду. Мы в Тулоне,Мы стоим на тютчевском склоне,Мы на тютчевской очередиРоковой — никого впереди.Осторожно из-за углаНаплывает лунная мгла.Ничего уже не случится.Жизнь прошла. Безвозвратно прошла.Жизнь прошла. А молодость длится.Ваша молодость.И моя.
РАЗНОСТОПНЫЕ ЯМБЫ
Лазурный берег, берег Ниццы.Чужая жизнь. Чужие лица.Я сплю.Мне это только снится.До смерти так недалеко.РукойПодать.Я погружаюсь глубоко —С какой сознательной тоской —В чудовищную благодатьДурного сна.Его бессмысленность ясна:На койке городской больницыСтрадания апофеозИ унижения.Но розы, розы, сколько розИ яркий голос соловьяДля вдохновенияВо сне.Я сплю — все это снится мне,Все это только скверный сон,Я сознаю, что я — не я,Я даже не «она», а «он» —И до чего мой сон нелеп.О, лучше б я оглох, ослеп,Я — нищий русский эмигрант.Из памяти всплывает Дант.«Круты ступени, горек хлеб Изгнания…»Так! Правильно!Но о моей беде,О пытке на больничной койкеДант не упомянул нигде:Такого наказанияНет даже в дантовском Аду.… Звезда поет. Звезда зовет звезду.«Вот счастие мое на тройке…»Ни тройки, ни кабацкой стойки,Ни прочей соловьиной лжи.Ты пригвожден к больничной койке,Так и лежи!А рядом енчит старичок.В загробность роковой скачокЕму дается тяжело.Ничто ему не помогло,Проиграна его игра,И он уже идет ко дну,Крестом и розою увенчан.И значит стало на однуЖизнь опозоренную меньше.Пора о ней забыть. Пора!Как далеко до завтра… До вчера…Таинственно белеют койки,Как будто окна на Неву.Мне странно, что такой я стойкийИ странно мне,Что я еще живу,И что не я, а старичокВ бессмертье совершил скачокВ нелепом сне.
«Я не могу простить себе…»
Я не могу простить себе —Хотя другим я все простила —Что в гибельной твоей судьбеЯ ничего не изменила,Ничем тебе не помогла,От смерти не уберегла.Все, что твоя душа просила,Все то, что здесь она любила…Я не сумела. Не смогла.Как мало на земле тепла,Как много холода — и зла!Мне умирать, как будто, рано,Хотя и жить не для чего.Не для чего. Не для кого.Вокруг — безбрежность океанаОтчаяния моего —Отчаяния торжество.И слезы — не вода и соль,А вдовьи слезы — кровь и боль.Мне очень страшно быть одной,Еще страшнее быть с другими —В круговращенье чепухи —Страшнее. И невыносимей.В прозрачной тишине ночнойЗвенят чуть слышно те стихи,Что ты пред смертью диктовал.Отчаянья девятый вал.Тьма.И в беспамятство провал –До завтрашнего дня.1958
«Последнее траурное новоселье…»
Последнее траурное новоселье.Мне хочется музыки, света, тепла,И чтоб отражали кругом зеркалаЧужое веселье.И в вазе хрустальной надежда цвелаБессмертною розой, как прежде.Смешно о веселье.Грешно о надежде.В холодной, пустой, богадельческой кельеСварливая, старческая тишинаИ нет ни покоя, ни сна,И тянет тоскою из щелей окна,Из сада, где дождь и промозглая слякоть.Не надо, не надо!Прошу вас не плакать.
«Ни спора с судьбой. Ни укора…»
Все чисто для чистого взора,
Н. Гумилев
Ни спора с судьбой. Ни укора.Жара и усталость. БредуОдна вдоль чужого забора,Одна, как повсюду на свете.Закатные розы в саду,На небе закатная розаИ те огорченья и этиВ победно-лучистом светеЗаката Апофеоза.А ветер в асфальтном чадуВздыхает облаком сора: —Все чисто для чистого взораВ земном и небесном аду.
«Все было, было, бы.. Лото под лампой…»
Мы играем не для денег,
А чтоб время провести.
А. Пушкин
Все было, было, бы.. Лото под лампой,Старушки богаделки, старцы богадельцы —От жизни старостью, как театральной рампой.Вечернее лото — приятнейшее дельцеПред тем как спать идти, с восьми до десяти.Ведь «не для денег, а чтоб время провести»,Как черти в дурачки у Пушкина играли.Телевизьон трещит в полубезлюдном зале.Я в комнате своей у лунного окна.Дверь заперта на ключ. Одна, всегда однаС тех пор, как умер ты — одна на целом свете.Пора казалось бы и мне ожесточиться,Стать язвой-сплетницей, подслеповатой, злой,Лихой лотошницей, как богаделки эти.Луна сквозь облаков полупрозрачный слой,Как там, как над Невой, прелестно серебрится.— Луна, далекий друг, сестра моя луна…… Не то, что молодость спешит, летит стрелойИ падает стремглав подстреленною птицей,А то, что молодость так бесконечно длится,Когда давно она мне больше не нужна.