Удостоил Вардан меня беседой,Рассказал мне о великих планах:Он-де будет владыкою мира,Чтобы все перед ним трепетали(Подумаешь, удовольствие большое!)Он велел уже свою персонуИзваять в мраморе и бронзе,Вычеканить на червонцах новых,Написать на стенах церковных,Чтоб везде — на улицах и стогнахИ в любой мошне и в Божьем храмеЛик его носатый красовался.Говорил он о своем величьиИ о том, что даже я, ничтожный,Оттого, что к нему приближен,Стал важной особой в государстве.Начал он свои приготовленья.Стоном стонет весь народ ромэйскийОт поборов, повинностей да пошлин.Сотнями строятся галеры,Вековые рощи под корень сводят,Строятся машины боевые —Катапульты, баллисты и тестудо.Оружейники прямо с ног валятся,Выковывая мечи да кольчуги,А холста на рубаху не достанешь!Вот вчера старик обомшелыйНаниматься в воины явился;Говорят ему: «Куда ты лезешь?Из тебя песочница бы вышла».Он в ответ: «Я теперь сильнее:Раньше хлеба купишь на номисму,Так его осел еле стащит,А теперь на две номисмы хлебаСам несу я и спины не горблю».Ну, влетело ему по затылкуЗа такое дерзкое остроумье,А ведь прав он, ничего не скажешь!Заглянул я в кадисму недавноДевочек египетских отведать, —Плачется содержатель кадисмы:Денег вовсе не стало у народа,Нету посетителей вовсе;Говорят, благородные дамыСами прирабатывать сталиИ безбожно дену сбивают.Видно, близится конец мира,Коль в борделе кредит предлагают!И одно лишь утешает душу,Что растет и крепнет благочестье.На пирах у базилевса пляшутТолько евнухи, а не плясуньи,И при этом диаконы читаютГромогласно святого ХризостомаО деяниях апостолов Христовых.А недавно осел длинноухийВ монастырский огород забралсяИ сожрал, конечно, помидоры,Иноков постной пищи лишая, —Так его, зловредную скотинуПатриаршьим судом судилиИ приговорили за святотатствоК побиению камнями на свалках.А еще коновалов я видел:Жеребца они холостилиИ спорили, истины взыскуя,О том, куда подевалосьКраеобрезание господне,И должно ли, «свят, свят, свят» возглашая,Прибавлять еще «за ны распятый»?Дивны успехи богословья!..
IX
Ночь слепая лежит над Царьградом,Стража охраняет кварталы;Мокрым снегом с Черного моряВ чердаки дрожащие лепит;Зыбкий мост через ХризокеросЗаливает волной кудлатой.Кто пойдет по черным проулкам,Кто пойдет по мокрому мосту,Кто дерзнет обозленной стражеОбъяснить свое опозданье?А в Галате, в лачуге черной,Чьи закрыты наглухо ставни,Вся тугим заплывшая жиромДесятипудовая бабаНа жаровне в горшке чугунномКучелябу душную тушит.Тает время. Капли клепсидрыПоминутно в чашу сбегают.Очень поздно. Уже, должно быть,Никого не дождаться ведьме.Вдруг, сквозь бульканье кучелябы,Слышно: кто-то поскребся в двери.Погасила свечу толстухаИ полночных гостей впустила.Снова плотно заперты двери;Свет жаровни, как солнце ада;Три высоких, в плащах, фигуры;Тихий голос: «Ну, что, готово?»Что-то шепчет им жирная ведьма.Пузырек им сует стеклянный;Слышен звон золотой монеты,И выходят в темень ночнуюТри плаща, осторожно горбясь,И на спины отблеском рыжимСвет жаровни на миг ложится…Ночь слепая лежит над Царьградом,Стража охраняет кварталы,Спит в своем дворце император,Вьюга мчится с Черного моря.
X
Ну, уж этой не прощу я обиды,Хоть Христос прощать заповедал.Ударил бы он меня в ланиту,Я бы ему другую подставил, —А насчет срамоты и глумаНичего в Евангелье нету!Пир устроил мой Вардан любезный,Посадил меня архимагиром,Чтобы здравицы возглашал я,Направлял бы весело беседу.Честь большая. Я и возгордился,Думаю: «Блесну перед всеми».А на деле вышло иное,Издевались надо мной до рассвета:Я-де и дурак пантикапейский,Я и этикета не знаю,И язык-то у меня дубовый,И в вине-то ни дьявола не смыслю.Осмеяли меня, издразнилиДиалектики да златоусты,Напоили меня, накачали,Заголили, привязали к задуХвост павлиний и так пустили,Приказав снести судомойкам,Что давно уже започивали,Угощенье в срамном сосуде.Судомойки повскакали с подстилок,Точно гарпии, на меня налетели, —Пятый день на лицо кладу яПластыри, припарки да примочки!Нет, обиды не прощу я этой,Я поговорю с базилевсом,Я ему пропою обедню!Ах, так вот как?! Значит, я — падаль?Значит, я — только жук навозный?Значит, он и вправду уверен,Что он — солнце, а я — козявка?Вот как? Верно! Он — император,Я же только декан поварни:Но ведь вместе мы вырастали,Драли за уши нас обоих,У меня такие же руки,У меня такие же ноги,И мозги мои не слабее,А по части бабьего дела,Так еще неизвестно, кого быВыбрала Августа Пульхерья,Ежели бы пробу устроить!Голос? — Голос, верно, прекрасный!Счастье? — Счастье, верно, большое!Ну а кроме голоса и счастьяГде и в чем величье Вардана?Как же смеет он мне торочить,Что всегда меня презирал он,Что всегда я почитал за милостьВсе пинки его и колотушки?!Падаль я? Жук навозный? Ладно!Голос у Вардана хороший,—У меня безмолвие лучше;Счастье у Вардана большое, —Я его могу поубавить!Ах, дурак! Ах, пузырь надутый!Возомнил себя владыкой мира,А того, дурак, не понимаетто владыка мира — я, кухарь!Он вот ополченье собирает,Он вот строит галеры и замки,Он Сирию захватить задумалИ захватит — если я позволю!Вот возьму я и в его кастрюльку,Отомкнув ее ключом заветным(Ключ-то у меня висит на шее!),Яду всыплю, отравы сладкой!И закорчится избранник счастья,Завизжит от нестерпимой рези,Изблюет кровавою рвотойВеличье свое вместе с жизнью!И останется Сирия свободной,И никто не тронет Египта,Вся история пойдет по-другому!Кто владыка мира? Я, кухарь!Страшный чин вчера совершалиНочью поздней в церкви базилевса.Созывая к заутрене придворных,В било били левою рукою;Семеро служило иереевВ черных ризах, надетых наизнанку,В башмаках, нарочито узких,С левых ног на правые надетых,Отчего култыхали иереи,Срамотой сменяя благолепье.И горели черные свечи,Из смолы отлитые смрадной,И посередине на аналоеГлиняная глиматра стояла,И в нее был налит красный уксус,И в него лопатками кидалиКомья извести негашеной,И шипела, подобно василискам,Эта известь и адским зловоньем,Белым дымом адским курилась.А кругом ходили иереи,С ноги на ногу култыхая,Воспевали канон Иуды!Это — проклинал императорВсех своих недругов тайных,Заживо хоронил их в могиле,Рай у них при жизни отнимая!Страшно! Ой, как страшно это дело!Говорят, что через девять сутокВсе его злодеи распухнут,Распадаться на части будут,Что над их домами кружитьсяБудут мыши летучие и враны,А ночами в их спальни крастьсяКошки будут, живущие на свалках,А умрут они — их душам вовекиВыть от боли во тьме кромешной!Две недели глаз не смыкал я,Две недели ощупывал я тело,Две недели высматривал я врановИ вслушивался: не крадутся ли кошки?Ну и вижу: здоров я, как прежде,Тело чисто и нигде не пухнет,Кошек нету настолько, что мышиНа столе моем молитвенник съели!Значит, волхованье базилевсаПротив недругов его — бессильно;Значит, сам он Богу неугоден;Значит, будет доброе дело,Если кто-нибудь престол очиститОт убийцы этого и труса!
XI
Ах, какою синевой прекраснойМармара веет на столицу!Утром золотыми пеленамиСолнце устилает мостовую,И София кажется воздушной, —Легче миндального печенья.На закате Олимп АзийскийОблачком золотым ликует;По ночам весенние созвездьяДразнят море золотистым пухом.Но не радуется народ ромэйскийСветлым дням и теплому ветру;Люди ходят пасмурны и хмуры,Клонят лица, смотрят исподлобья;Доброго слова не услышишьРадостной улыбки не увидишь,И на ипподроме то и делоЗакипают яростные драки.А в церквах не продохнуть от люда:Служат непрерывные молебны,Помощи ожидают от Бога,Ожидают защиты и заступы:Скоро-скоро поплывут галерыЗавоевывать Сирийский берег,Скоро-скоро по горам АрмейскимЗакарабкаются стратиоты;Поживятся морские рыбы,Отъедятся горные грифы, —Позаботился о них император;Зарыдают сироты и вдовы, —Императору какое дело?Лишь клубился бы его лабарумНа чужих, на отнятых землях!А сегодня взбудоражен город:На базаре шепчутся, не торгуют;В арсенале все молотобойцыПобросали свои кувалдыИ толпятся у остывших горнов;В банях банщиков не дозовешься;Мечутся наемные носилки;Обливаясь потом, скороходыБегают по виллам и киоскам;Из святой обители СтудитаВо святые скити ДиомидаЭстафеты перелетают;У дворца удвоена стража,Но туда, что ни час, все новыхПриводят египтян и халдеевИ каких-то евреек и цыганок.Слух идет, что базилевсу худо,Что на меч он как-то напоролся,Что его ужалила гадюка,Что ему на голову наделиВ бане шайку с кипятком кипучим,Что по изволению ГосподнюОн причастием подавился,Что его жабьей желчью окормили,Что ему дали выпить кровиДвухголового урода-ребенка,И от этого, черту на потеху,Забеременел он, точно баба,А родить ему, бедняге, нечем,Так что будет кесарево сеченье.И уже клонился день к закату,Как пошли глашатаи по столицеВозвещать, что святейший императорОт жестокой колики скончалсяИ что по его указанью,Утвержденный синклитом ромэйскимИ благословенный патриархом,Будет муж, благочестием известный,Подвизавшийся при храме Студита,Некий македонянин Василий,Что всего превыше почитаетМир всеобщий, внутренний и внешний.
XII
Вот и лег ты, мой старый товарищ,Лег навеки в смертную постелю!Золотая на тебе диадима,А велеть ты ничего не можешь,Да и пахнет от тебя прескверно.Полежи, полежи, Вардан мой,Помолчи, помолчи, Вардан мой,Кончено с тобою, Вардан мой,А мне еще жить, да и долго,Разговаривать мне — и много!Вот вернусь я домой, в Пантикапею,В тихий город, где некого бояться,Золота привезу я скрыню,Буду жить в довольстве и покое,Всеми чтимый как повар базилевса,Буду я сидеть на закатеНа прекрасной горе МитридатаИ глядеть на пролив, на колоннадыГермонассы и Фанагории.Будут подходить ко мне люди,Слушать важные мои рассказыО твоих величественных планах,От которых и следа не осталось.И никто никогда не узнает,Что из нас, двух друзей давнишних,Только я был — пускай, недолго —Настоящим повелителем мира.
23 марта 1941 — 23 марта 1946
Послесловие к «Повару базилевса»
Я не вполне уверен в моем праве поставить мое имя в титуле настоящей поэмы. Я, конечно, ее написал, но я ее не выдумал. Она представляет собою частично сокращенное, частично амплифицированное переложение одной весьма странной рукописи, найденной мною в бумагах моей бабушки, Марии Николаевны Дыбской, умершей в декабре 1914 г. в Керчи. Рукопись эта, к несчастью, не сохранилась: меня обокрали в Москве на Курском вокзале весною 1915 г., и с похищенным моим чемоданом бесследно исчезла и она. В протоколе, составленному дежурного по вокзалу жандарма, в перечне похищенных вещей упомянута и эта рукопись; протокол, возможно, сохранился где-нибудь в архивах.
Рукопись представляла собою тетрадку в 1/4 писчего листа голубоватой бумаги верже, сшитую суровой ниткой; в тетрадке было 16 страниц, на некоторых листках имелись водяные знаки: фабричная марка и дата — примерно (точно не помню) 1785 г. Бумага была разлинована карандашом, с оставлением широких полей, и вся исписана мелким красивым, «бисерным» почерком.
На полях кое-где были отдельные замечания, написанные частично тою же, частично другой рукой.
Текст был написан по-русски, правильным литературным языком и с безупречной орфографией (хотя встречалось «щастье» и «пожалуй»); однако в языке чувствовалась та «накрахмаленность», которая свойственна иностранцам, слишком тщательно изучавшим русские грамматики. Прадед мой по материнской линии Николай Григорьевич Вускович-Кулев был по происхождению далмат из Рагузы и приходился двоюродным братом тому «хитрому хорвату Кулисичу», о котором упоминает в своих «Записках» Ф. Ф. Вигель, служивший в 1825—26 гг. Керченским градоначальником. Прадед родился в конце XVIII в. (кажется, в 1796 г.), и рукопись, если она значительно моложе своей бумаги, возможно, принадлежала ему; почерка его, к сожалению, я не знаю.
Что представлял собою текст рукописи: оригинальное ли произведение, перевод ли, пересказ, выписку — решить я т мог за отсутствием каких-либо данных. Заголовка никакого не было.
Содержание рукописи сводилось к нравоучительному рассказу о том, как в древние времена некий Вардан путем множества предательств и преступлений достиг византийского престола и возомнил себя повелителем мира, но был отравлен своим поваром, в результате чего его планы рухнули. Любопытно, что в конце рукописи, где выяснялась «идея рока» или «Божьего Промысла», почерком № 2 на полях было написано: «Это следовало бы помнить (или: „Об этом следовало бы подумать“) Наполеону Бонапарте», — этого «Бонапарте» я помню с полной отчетливостью.
Впоследствии, изучая византийскую историю по Гиббону, Рансимэну, Дюканжу, Дилю, Кулаковскому, Успенскому, Васильевскому и др., я то и дело натыкался на эпизоды, изложенные в рукописи, но убедился, что того комплекса событий, о котором говорилось в ней, в действительности не было. Так, был император Вардан-Филиппик, но он иначе достиг престола и умер иначе. Император Юстиниан Ринотмит действительно был в изгнании в Крыму, но каллиграфией занимался не т, а другой базилевс. Проник в окошко императорского дворца при помощи жены, им же потом убитой, Иоанн Цимисхий, а не Филиппик. Механические львы у трона были при Константине Порфирогенете. Письмо о том, что византийский император, не в пример прочим монархам, правит «свободными», писал папа Григорий Великий императору Фоке. Отбивался тяжелым крестом от убийц — и не в спальне, а в церкви — Лев Армянин. Был тащен с седла оленем и потом катил спасшего его раба Василий Македонянин и т. д. Словом, все обстоятельства повествования, до мелких подробностей, правдивы как разрозненные факты и вымышлены как комплекс. Повествование, таким образом, представляет собою любопытный и опирающийся на изрядную осведомленность экстракт кровавой византийской истории, пронизанный интересной историографской идеей и насыщенный бесспорным гуманизмом. Автор брезгливо говорит о моральной низости «византийства» и иронически — о его схоластике и догматизме.
Мне показалось интересным воскресить, хотя бы в переработке, погибшее произведение неведомого автора (которым, может быть, был мой прадед), отразившее, возможно, свободолюбивый дух и ненависть к тирании, порожденные Великой французской революцией.
Я несколько усложнил и психологизировал фабулу, сделал немудреного трактирщика «здравомыслом» исторической драмы, связал, повинуясь любви к родному городу, действие с моею Керчью-Пантикапеей, — но постарался сохранить тот колорит жути и ужаса и то ироническое свободомыслие, которыми был насыщен источник моей поэмы.