Чтение онлайн

– Коренев!
– вскричал Артемий.
– Как не знать! Мой отец с твоим приязнь держали, и бывал я в доме вашем не раз, давно только... Князя Львова я сын, Артемий...

Молодые люди троекратно обнялись и поцеловались. Они стояли в стороне от остальных и могли говорить свободно, не обращая на себя внимания Щуки, который лежал крепко связанный.

– Что же с ними будешь делать, Максим?
– спросил Артемий, кивая на разбойников.

– Давай обсудим. Не знаю и сам. Ведь не разбойники они, не грабители, не думай. Они подосланы убить меня. Еще за селом караулили, да не удалось. Михеич тропинку лесную нашел, мы и разминулись.

– Подосланы? И знаешь кем?

– Еще бы не знать! Второй раз нападают, да все срываются. Есть в Москве, у нас, боярин Лутохин... Хуже татарина проклятого... Его приказу, слышишь, повиновались!..

– Что же, злобу он на тебя имеет?

– На старшего брата, на Тимофея, злоумышляет. Который раз уже нам с ним считаться приходится... Семейное дело, Артемий, негоже говорить здесь, - понижая голос, добавил Максим.

– Так неужели ж управы на него нет?
– пылко спросил Артемий.

– Управы?
– глухим тоном протянул Коренев.
– Не знаешь ты, видно, наших дел московских. Мирволит Лутохину сам боярин Ряполовский, а у того воли много.

Михеич приблизился к молодым людям.

– Приколоть их, боярин?
– равнодушно спросил он.
– Не с собой же тащить окаянных.

Артемий трепетно ожидал ответа Коренева.

Юноше было не жаль тех, кого убили в бою, но какое-то жуткое чувство говорило в душе, когда он подумал, что этих бессильных, крепко связанных врагов собирались "приколоть". Конечно, это было законное право победителя; конечно, тащить за собою полдюжины пленников являлось крайне неудобным, даже рискованным; конечно, это было вполне в нравах того времени, но... Артемий, юноша, не успевший привыкнуть к кровавым зрелищам, находил ужасным подобный эпилог.

Угадывая, что в данную минуту решается их судьба, разбойники смотрели на молодых бояр и Михеича с выражением безграничного страха.

Максим колебался.

– Огоньком языка добудем, да и приколем!
– повторил Михеич.

Началась пытка. Михеич совал в рот разбойникам куски горящей палки, жег бороды и делал всякие истязания. Он совершал все это без озлобления, а как нечто должное и допытывался у несчастных, нет ли еще где подготовленной засады.

– Говори, пес окаянный, кто тебя нанял боярина убить?
– спрашивал он.

– Степаныч!.. Атаман!.. Ой, смилуйся, старик!
– стонал Якимка, молодой разбойник.

– Говори, где еще ваша шайка?

– Не ведаю! Отпусти, старик...

Сцена насилия над беззащитными людьми производила удручающее впечатление, и даже Артемий, в сердце которого кипела естественная злоба к разбойникам, отворачивался, чтобы не видеть, как они корчились и вздрагивали.

Но на Коренева и Михеича это зрелище производило противоположное впечатление. В них закипала ярость, а вид крови разжигал ее еще сильнее. Они находили наслаждение в стонах врагов, и, когда разбойники, несмотря на жестокие пытки, не признались и не указали, где еще есть засада, Максим крикнул:

– Вешай их, псов окаянных!

Михеич и окольничьи с каким-то кровожадным восторгом бросились исполнять приказание боярина. В их руках появились веревки, и мертвые петли были готовы мгновенно.

Крики и стоны смешались с грубыми ругательствами. Окольничьи тащили разбойников в глубь леса и награждали их тумаками, приговаривая:

– Это тебе за Митьку! Окаянный!

– Боярина ладился убить! Злодей!

Наступила очередь Щуки. Рыжий разбойник ни разу не застонал во время пытки и не вымолвил ни слова мольбы.

Когда один из окольничьих накинул на его шею петлю и поволок его к тому месту, где товарищи его уже искупали свою вину, Артемий не выдержал.

– Боярин...
– прерывающимся голосом заговорил он, обращаясь к Кореневу, - ты меня спрашивал, чем услужить мне... спасителем величал... Ослобони Щуку!

– Грех не исполнить мне твою волю, боярин, - отвечал Максим, - да... ладно ль будет? Самый отчаянный ведь...

– На себя ответ беру...

И когда Щуку развязали, когда он с видимым наслаждением расправил затекшие члены, то, приблизившись к Артемию, сказал:

– Спасибо, боярин! Не забудет Щука твоей услуги... Доведет Бог, расплачусь с лихвой. А ты, боярин, - добавил он, глядя на Максима, счастлив! Есть засада, и недалече... Только Щука добро помнить умеет. Доставлю я тебя, боярин, волоска твоего не тронувши, а там, твоя воля, хочешь: вздерни, как их!

На деревьях качались и корчились в предсмертных судорогах тела разбойников. Окольничьи смотрели и усмехались.

Победа очутилась на их стороне, и они торжествовали; если бы судьба улыбнулась разбойникам - окольничьи висели бы теперь на деревьях, а враги злорадствовали.

Бесправное время рождало подобные самосуды.

Щука сдержал слово. Он провел путников особою, только ему ведомою тропинкою, и засада, посланная Лутохиным, ни с чем вернулась по домам.

Недалеко от большого посада, за которым начиналась бойкая дорога, Коренев отпустил Щуку, отдав ему оружие.

Разбойник еще раз поблагодарил Артемия и, прощаясь с ним, шепнул, где найти его, если понадобится его услуга.

Юноша улыбнулся и тряхнул кудрями.

Мог ли он думать, что ему когда-нибудь придется обращаться за помощью к разбойнику Щуке.

Артемий и Максим ехали вместе. Оба они одинаково торопились и, кроме того, почувствовав один к другому глубокую симпатию, не хотели расставаться.

Много важных и интересных сведений получил Артемий от своего спутника. Благодаря ему он въехал в Москву вполне подготовленный и заранее решил, к кому следует ему обратиться, чтобы успешнее выполнить поручение Кошкина.

Глава VII

СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

Великий князь Иван Васильевич находился в очень хорошем расположении духа. Он сидел в покоях Софии Фоминишны и беседовал с нею, любовно поглядывая на ее величественную фигуру, на блестящий наряд, придававший ей еще большую красоту.

Хотелось Ивану отдохнуть от серьезных дел и забот, пошутить с молодою женою, но София старалась пользоваться каждым удобным мгновением, чтобы напомнить супругу, как мало подвинулись вперед его планы, как тяготеет над Русскою землею иго Золотой Орды, как больно и обидно ей, греческой царевне, что великий князь, супруг ее, в подчинении у нехристей.

Пылкая южанка не могла понимать, как горька была эта зависимость для самого Ивана, потому что он избегал терять слова понапрасну, а она думала: "Не печалится - значит, не чувствует".