Чтение онлайн

Почему вашим выбором стал именно этот писатель и его богатые, изощренные, витиеватые, вычурные, полные отсылок и аналогий тексты?

Первые два, а можетъ быть и три прилагательныхъ изъ этого ряда отчасти сами отвчаютъ на вашъ вопросъ; послднее есть только частное слдствіе перваго, а четвертое къ Набокову непримнимо, потому что узорчатость его письма отнюдь не производное прихоти или шаблона (въ искусств первое часто не противоречить второму), но, напротивъ, есть результатъ строгаго разсчета и наивысшаго пониманія художественной задачи.

Набоковъ принадлежитъ вовсе не къ такъ называемымъ «классикамъ», какъ вы его назвали: такихъ теперь прудъ пруди. Онъ занимаетъ очень высокое мсто въ очень избранномъ и очень разобщенномъ въ пространств и времени международномъ обществ сильнйшихъ художниковъ выше-нобелевскаго, такъ сказать, класса. Ихъ очень мало, и списокъ ихъ именъ отнюдь не цликомъ совпадаетъ съ общепризнаннымъ перечнемъ классическихъ именъ. Средній читатель вдь невзыскателенъ, и его вкусъ несамостоятеленъ. Чтобы серьезно и съ пользой читать Набокова, не довольно обычнаго литературнаго опыта; тутъ нужно высшее читательское образованіе.

Сила Набокова не столько въ словесномъ искусств, сколько въ искусств композиціи, гд ему нтъ равныхъ. Подъ композиціей я разумю соотношеніе частей книги, сквозное движеніе темы, системы взаимодйствія тематическихъ ходовъ, координацію конца и начала, общую топографію книги и т. д. Онъ какъ никто умлъ съ равнымъ мастерствомъ называть и описывать въ поразительныхъ подробностяхъ и тварный мірь, доступный всмъ пяти чувствамъ (и особенно зрнію), и незримый міръ ощущеній и эмоцій. Боле того, во многихъ своихъ романахъ онъ пытался тонкими, незамтными даже искушенному читателю пріемами изслдовать недоступную ни чувствамъ, ни умопостиженію область, которую можно назвать метафизической. Такой послдовательно и разсчетливо трехъярусной литературы, такого сочетания испытующаго артистическаго взгляда сверху внизъ и одновременно снизу вверх — нигд больше не встртишь.

С какими сложностями Вы столкнулись, работая над «Лаурой и ее оригиналом»? В чем специфика работы переводчика с текстами Набокова и «Лаурой...» в частности?

Вообще переводъ любой книги Набокова на любой языкъ — весьма трудное дло вслдствіе колоссальнаго богатства и разнообразія его лексики и чрезвычайной аналитической тонкости изобразительной и выразительной техники. Но переводить его англійскія сочиненія на русскій языкъ трудне всего, потому что его родного языка больше нтъ въ живыхъ, а тотъ, на которомъ теперь пишутъ и говорятъ, называя его русскимъ, представляетъ собой отдаленное и оскудвшее подобіе. То наречие, которое теперь въ общемъ употребленіи и которое Набоковъ называлъ «совтскимъ говоркомъ», такъ же мало пригодно для перевода его прозы, какъ малярная кисть для портретной живописи.

…По состоянію русскаго языка можно многое сказать не только о состояніи, но и о состав народа, на немъ говорящаго и пишущаго. Страшное обднніе словаря съ одновременнымъ его испакощеніемъ блатной лексикой, политическими штампами и непереваренными заимствованіями; искромсанное большевицкимъ декретомъ 1918 года правописаніе, тмъ самымъ исказившее историческую фонетику и грамматику; чудовищныя новообразованія, «компютерный языкъ» и телеграфныя сокращенія; безцензурная площадная брань и вообще всякаго рода сквернословіе и гнилословіе — все это, сдлавшись едва ли не нормой даже въ печати, не говоря уже о пиксельной эфемеріи и мало чмъ отъ нея отличающейся теперь рчи, неимоврно затрудняетъ переводъ русскаго писателя Набокова на его родной языкъ. Я никоимъ образомъ не могу сказать, что мн удалось сдлать это удовлетворительно. Но я по крайней мр ясно сознаю этотъ ограничительный порокъ средствъ выраженія и пытаюсь восполнить его, изучая и усваивая сколько возможно старые образцы.

Дополнительная трудность перевода «Лауры» заключается вовсе не въ ея фрагментарности, но въ значительно большей свобод и лексическомъ разнообразіи англійскаго языка по сравненію съ русскимъ во всемъ, что касается области любовныхъ, и особенно относящихся къ сфер пола, терминовъ и описаній. Русскій языкъ образованныхъ людей (разумю тутъ языкъ К. Д. Лёвина, а не П. Е. Левина) сравнительно цломудренъ и такихъ описаній избгаетъ.

Известно, что Набоков не хотел, чтобы «Лаура…» публиковалась. Он не успел закончить книгу и поэтому просил жену уничтожить записи. Она ослушалась, и вот сын и наследник Набокова объявил о своем решении обнародовать черновики. Если не секрет, какова ваша роль в этой истории?

Вра Набокова сказала мн о существованіи рукописи и о томъ, что не можетъ пока ршиться исполнить волю покойнаго мужа спустя четыре года посл его смерти, въ гостиниц Паласъ въ Монтрё, гд мы занимались русскимъ «Пнинымъ». Больше объ этомъ рчи между нами не было. Въ своемъ послсловіи къ русскому изданію «Лауры» я привожу мсто изъ письма сестры Набокова Елены Сикорской, из котораго слдуетъ, что и она не знала о содержаніи карточекъ съ записаннымъ текстомъ. Когда въ март 2008 года Дмитрій Набрковъ обдумывалъ вопросъ, печатать или нтъ, я былъ среди тхъ, къ кому онъ обратился за совтомъ, предварительно приславъ манускриптъ для изученія.

Если бы судьба «Лауры...» была в вашей власти, что бы сделали вы — опубликовали бы текст или уничтожили его? Как вы думаете, что важнее в данном случае — мнение общественности (т. е. желание поклонников прочитать роман) или воля автора?

Между публикаціей и уничтоженіемъ есть мсто для неуничтоженія безъ публикаціи, т. е. того состоянія, въ которомъ рукопись пребывала тридцать два года.

На вашъ прямой вопросъ прямо отвтить и легко и трудно. Легко, потому что «мнніе общественности» безусловно не можетъ тутъ имть ни малйшаго значенія. Воля умирающаго автора, конечно, совсемъ другое дло, и тутъ трудность мучительная. Объ этомъ я пишу въ самомъ конц своего послсловія къ русскому изданію.

Что до моего мннія, то будучи сугубо частнымъ, оно не можетъ быть интересно публик. Но можетъ быть, на мст сына я поддался бы соблазну сохранить нкоторыя мста, вставивъ въ спеціально сочиненную съ этой цлью повсть, можетъ быть тайно помтивъ симпатическими чернилами стиля или композиціи эти инкрустаціи, такъ чтобы ихъ видно было только при нагрв или на просвтъ.

Насколько мы знаем, единственное, что осталось издателям и, соответственно, вам как переводчику, — это полторы сотни каталожных карточек с набросками. Как повлияла на вашу работу незавершенность «Лауры…»? Этот нюанс упростил или усложнил перевод?

Пожалуй, легче переводить отрывки, потому что тутъ не нужно постоянно свряться съ чертежами, пригонять углы, прикладывать отвсъ къ стнамъ, пытаясь воспроизвести цлостную стройность законченнаго оригинала.

Как вы думаете, кто станет читателем «Лауры…» (кроме рьяных почитателей Набокова)? Чем роман может заинтересовать молодых русскоязычных читателей, привыкших больше читать френдленты и твиттеры, нежели сложные и по смыслу, и по художественной форме тексты?

На второй вопросъ отвтить легко: ничмъ, и такъ оно и должно быть. Литература этого высшаго разряда — не для нихъ, и, боле того, даже и не для людей привыкшихъ читать «вообще беллетристику». Здсь нтъ высокомрія нравственнаго, хотя есть ремесленное, но оно не должно быть никому въ обиду, т. к. любое художество ограничиваетъ доступъ къ тайнамъ своего искусства тмъ больше, чмъ оно искусне, т. е. чмъ больше таланта и усилій надобно для его постиженія. Такого рода сегрегація существуетъ въ самыхъ разныхъ формахъ, и нечванливыми людьми обычно принимается какъ сама собой разумющаяся разница въ склонности, способности, пониманіи, навык, опыт. Скажемъ, одни вовсе не умютъ играть въ шахматы, другіе «знаютъ ходы», третьи иногда играютъ съ племянникомъ (но берутъ ходы назадъ и вообще предпочитаютъ шашки), четвертые — недурные любители, пятые — сильные практическіе игроки, дающіе фору простакамъ на бульвар по цлковому за партію, и т. д. по восходящей. И есть про-фессіональные мастера, которые изучаютъ шахматы вглубьи практикуютъ игру съ дтства, и ихъ знаніе началъ и концовъ, пониманіе типическихъ позицій въ разныхъ стадіяхъ партіи, дальнобойный разсчетъ ходовъ, и т. д. отличаются отъ любителя шахматъ тмъ же кореннымъ образомъ, какимъ отличается музыкальное пониманіе піаниста отъ пониманія любителя популярныхъ псенъ: одинъ, читая партитуру сонаты, наслаждается стройностью композиціи и фразировки, другой дергаетъ колномъ въ тактъ знакомой мелодіи, пульсирующей между наушниками, и зеваетъ до слезъ въ зале концертной, куда его затащила подружка (а той отдала билеты товарка, которая выиграла ихъ въ лотерею у себя въ редакціи). Все это никому не обидно и само собой разумется. И только въ литератур отчего-то завелось рдко обсуждаемое правило, что школьная грамотность, и ужъ тмъ боле такъ называемое «высшее образованіе», въ какой бы то ни было области, позволяетъ человку постигать произведете искусства любой художественной сложности и высоты и, мало того, имть и даже высказывать о немъ сужденіе. Это, конечно, смшное заблужденіе. Серьезная литература точно такъ же элитарна, какъ и серьезная музыка или высшая математика, и для ея пониманія и о ней сужденія требуются склонность, способности, спеціальныя знанія, многолтній навыкъ чтенія и тонкій, разборчивый вкусъ. Набоковъ писалъ именно для такихъ читателей.