Чтение онлайн

Просматривая журнал Николая Полевого «Московский Телеграф», мне случайно посчастливилось обнаружить сведение о факте, который ускользнул от внимания исследователей.

Николай Полевой в рецензии на посмертное издание стихотворений Дмитрия Веневитинова 1829 года сообщает между прочим:

«Пушкин и Мицкевич провожали гроб Веневитинова и плакали об нем, как и другие. Природа оживала тогда новою весною, день был прекрасный весенний, и - никогда не забуду я этого дня...»

Этот факт не учтен в биографии Мицкевича. На похоронах Дмитрия Веневитинова, одного из инициаторов создания журнала молодых московских романтиков «Московский вестник», выдающегося поэта и теоретика, присутствовала почти вся литературная общественность Москвы. Внезапная смерть двадцатидвухлетнего поэта, сулившего большие надежды, произвела ошеломляющее впечатление. Ее связывали с арестом Веневитинова при въезде в Петербург, куда он отправился, чтобы поступить на службу. Арестованного Веневитинова держали в холодном и сыром помещении, это сильно подорвало его здоровье, в памяти у всех невольно возникали картины расправы с декабристами. О впечатлении, которое произвела смерть Веневитинова на его близких друзей, свидетельствует дневниковая запись М.Погодина, сделанная им наспех в день получения трагического известия - 19/31 марта 1827 года:

«...Приходит Рожалин и подает письмо... Неужели так!
– Ревел без памяти.
– Кого мы лишились?
– Нам нет полного счастья теперь! Только что создан был круг и какое кольцо вырвано.
– Ужасно, ужасно!»

Нами установлена и дата похорон Веневитинова, в которых приняли участие Мицкевич и Пушкин вместе со своими друзьями. Похороны Веневитинова состоялись 2/14 апреля 1827 года.

Огонек, 1959, №30 (июль), стр.25. Подп.: Леон Гомолицкий. Заметка предварялась редакционной врезкой:

«Осенью прошлого года в архивах Москвы работал польский литературовед и писатель Леон Гомолицкий. Его разыскания были связаны с подготовкой к изданию второго тома “Летописи жизни и творчества Адама Мицкевича”. Л. Гомолицкому удалось обнаружить много неизвестных ранее фактов из биографии Адама Мицкевича и его русских друзей.

Из присланных нам автором материалов для настоящей публикации отобраны неизвестные до сих пор сведения об участии Мицкевича и Пушкина в похоронах русского поэта Дмитрия Веневитинова».

Более пространный текст заметки Гомолицкого - в его статье, описывающей поездку в Москву: Leon Gomolicki, «Przygoda archiwalna», Tw'orczo's'c (Warszawa), 1959, nr. 7 (lipiec), str. 144-151. См. также: Leon Gomolicki, «Data pogrzebu Wenewitinowa», в его кн.: Przygoda archiwalna (Wroclaw et al: Zaklad narodowy im. Ossolinskich, 1976), str. 50-90.

Когда в декабре 1931г. я оказался в Варшаве, там выходила русская периодика - две газеты, орган национального меньшинства и эмигрантская ежедневная газета, на уровне литературных журналов; в ее подзаголовке значилось «литературно-общественная». Действительно, в ней печатались статьи на литературные темы, рецензии, новеллы, романы с продолжением и стихи. При редакции был кружок поэтов со школьным названием «Литературное Содружество». И вот эта газета объявила конкурс на рассказ - современный из жизни. Не знаю как, но, сражаясь с усталостью после физического труда на стройке, используя ночные часы (а их было не много - в пять утра я уже отправлялся на стройку), я написал и отнес в редакцию рассказ. Не знал, что он станет решающей, поворотной точкой в моей судьбе. Результат неожиданный - первая премия. Правда, газета как раз закрылась, но вместо нее в январе появилась новая, под названием «Молва», - с другим, смягченным направлением и другим составом редакции. И в первом номере был напечатан мой рассказ. О похожем на меня герое, который оказался в чужой ему Варшаве, прибыв из провинции, почти что бездомном и безработном, на каменном «необитаемом острове» большого города. В жюри конкурса был Философов.

В своей русской автобиографической поэме я писал, перефразируя Пушкина: «Там Философов меня заметил и в гроб сходя благословил» [772] . Так действительно и было. Благодаря его поддержке «Молва» начала печатать мои театральные рецензии (гонорар я получал билетами на премьеры, где издалека созерцал Боя с Кшивицкой, а однажды в дверях Вежинский нечаянно наступил мне на ногу), рецензии на кинофильмы, статьи на литературные темы и стихи. Когда и «Молва» закрылась и наступило долгое время без газеты, Философов почтил меня приглашением участвовать в двух его предприятиях, задуманных с размахом: выходившем раз в неделю «Мече» и литературном салоне «Домик в Коломне». «Меч» должен был стать мостом между Варшавой и Парижем, где редакцию, предполагалось, возглавит Зинаида Гиппиус. Выглядел он как брошюра без обложки с моей линогравюрой на первой странице. К сожалению, его жизнь оказалась короткой. Париж повел себя высокомерно по отношению к нашей провинции и слабо откликнулся на приглашение, а для русского читателя в Польше уровень журнала оказался слишком элитарным. В первом номере Философов целиком напечатал мою поэму «Варшава» - реминисценция блоковского «Возмездия». После того как журнал закрылся, возникла ежедневная газета под тем же названием, в которой Философов участия не принимал. Эту газету заурядного вида и содержания часто путают с журналом Философова.

О «Домике в Коломне» написано куда больше. Что я могу добавить от себя? На каждую встречу Философов приглашал гостей, состав которых соответствовал теме. Это были исключительно поляки. Больше всего народу было на открытии, когда Слободник прочитал свой перевод «Домика в Коломне». Среди присутствовавших помню Тувима, Чеховича, брата и сестру Чапских, Блюта, Заводзинского. Потом были встречи, на которых читались доклады. Философов - о польской «великой эмиграции», Мария Чапская - о Людвике Снядецкой [773] , Юзеф Чапский - о Панкевиче [774] ; позже Слободник читал свой перевод «Песни о купце Калашникове», еще позже я рассказывал об истоках акмеизма, а Вебер-Хирьякова - о женской прозе на основе творчества Домбровской, Гоявичинской и Шемплинской, и, наконец, Болеслав Мицинский - о молодой польской поэзии. На этой последней встрече среди гостей были Мария Домбровская, Анеля Загурская, отец и сын Стемповские, профессор Татаркевич, сестра Мицинского Анеля и его тогдашняя невеста Халина Краузе. Встречи проходили за чаем, на столе стоял сконструированный мной из бристольской бумаги золотой самовар с чайником на золотом подносе. Моей работы были и приглашения с гравюрами на дереве. Роль хозяйки дома исполняла моя жена.

Впервые я не то что встретился с Философовым, а видел его издалека на первом собрании «Литературного Содружества». Вроде бы собрание русских поэтов, но первых я там увидел Тувима и Вежинского. Они сидели прямо с Философовым. Я глядел с моего дальнего конца длинного стола. Едва выбравшись из своего провинциального ничтожества, с толстыми мозолями на ладонях, свежеприобретенными на стройке, - и вот я беседую с бессмертными.

О Философове я много читал в воспоминаниях Андрея Белого о Блоке. Эти воспоминания, толстая книга, каждый раз печатались в новом варианте: меняя взгляды, автор менял и отношение к тем же самым людям: то страстно любил их, то страстно ненавидел. Я не знал, что Философову тогда было едва 60 лет, - на вид он выглядел стоящим на краю могилы.

Сутулый, с шаркающей походкой. Садясь, он опирался о стол согнутыми пальцами. Пальцы торчали наружу из митенок (экзема?). На лице - нескрываемая усталость. Розовая кожа с заглаженными морщинами, контрастирующая с выцветшей голубизной глаз. Портрет работы Виткация [775] верно передавал властительный профиль с орлиным носом и выступающим подбородком. Я говорю «передавал», так как этот пастельный набросок сгорел в квартире Философова на Сенной. Остались снимки формата открытки. Один из них висел в квартире доктора Добровольской.

Но у меня есть другой портрет. Правда, не Философова, а человека, который под конец жизни стал похож на него, как близнец, - Яна Лехоня. Я имею в виду рисунок Черманского, воспроизведенный на обложке книги «Памяти Яна Лехоня», вышедшей в 1958г. в Лондоне, а недавно снова напечатанный в <варшавской> «Культуре» (1981, №28 (943)). Точно такой - слегка ссутулившийся, придавленный своим былым ростом, широкоплечестью, полнотой, отказом от пристойности, красоты юношеских лет. Но Налковская и в этом «пожилом господине» усмотрела красоту.