Сочинения русского периода. Стихотворения и поэмы. Том 1
Шрифт:
Прошлое надвигалось на Гомолицкого с самых разных сторон. В процессе работы над Гороскопом неожиданно пришло письмо из Острога от Михаила Рекало, получившего адрес писателя от П. Юрьева. В 1978-1980 годах к Гомолицкому обратились публикаторы дневников Зофьи Налковской (Ханна Кирхнер) и Марии Домбровской (Тадеуш Древновский). Их заинтересовал Дмитрий Философов и «Домик в Коломне». Вежливо ответив на их вопросы, Гомолицкий, однако, попросил не раскрывать его имени. «То, что я оказался в ближайшем окружении Философова, который в порядке исключения выделял мои поэтические начинания, – а писал я тогда главным образом по-русски,– приводит к тому, что меня легко отождествляют с русской средой. Публично возражать, что на деле всё обстояло иначе, просто постыдно и конфузно, и я прошу, насколько это возможно, об этом не упоминать»,– оговаривал он свое условие в письме Древновскому 647 . Но и это было известным прогрессом, поскольку еще в 1971 г. он заявлял, что всего лишь «посещал» собрания «Домика в Коломне» 648 . Впрочем, осенью 1981 года, когда ему, по-видимому, передалась атмосфера в стране (действует «Солидарность», цензура не подает признаков жизни), Гомолицкий написал развернутую заметку о «Домике в Коломне», оформив ее как растянувшуюся на несколько страниц «сноску» к одному из предложений в только что вышедшем Гороскопе 649 . В 1986 копию этой заметки он дал Т. Янушевскому. Но уже через несколько дней он спохватился и затребовал рукопись назад: «Я начал читать, и меня охватил ужас. Вторая часть заметки, с моими личными воспоминаниями – это просто пагубная компрометация. Следовало бы написать это наново либо вообще выбросить» 650 . Поскольку получатель пытался вступиться за заметку и спасти ее от уничтожения, Гомолицкий перешел к тактике мягких уговоров: «Не хочу я набросок “ликвидировать”. Хочу попробовать эти страницы переписать, расширить тему. О моем участии в организации собраний, в особенности – вкратце изложить содержание моего доклада, прочитанного на одном из них» 651 .
647
647 Письмо от 30 мая 1978, Muzeum Literatury im. Mickiewicza. Sygn. 1691, t. I.
648
648 Leon Gomolicki, «Notatki do (auto)biografii», ATJ.
649
649 Это предложение начиналось словами: «Если бы не то, что некто весьма влиятельный на литературном Геликоне заприметил мои скромные поэтические упражнения, а зрением он обладал проницательным <...>» – Leon Gomolicki., Horoskop, str. 76.
650
650 Письмо от 22 июня 1986, Muzeum Literatury im. Mickiewicza. Sygn. 1691, t. I.
651
651 Письмо от 26 июля 1986, Muzeum Literatury im. Mickiewicza. Sygn. 1691, t. I.
В январе 1987 года Гомолицкий переслал Северину Поллаку свои русские стихотворения, и тот перевел два из них на польский.
В последний год жизни Гомолицкого к нему обратился В.П. Нечаев, работавший в Центральной научной библиотеке Всероссийского театрального общества в Москве, с вопросами о «Домике в Коломне» и Философове. Свой ответ (по-польски) писатель отправил ему 23 февраля 1988 г.: «Вы как-то не хотите мне верить, когда я утверждаю, что мало что значил в “Домике в Коломне”. Но на самом деле было именно так. Философов ни с кем не советовался. Намечал темы собраний, собирал вокруг себя польскую элиту. Только вот продолжалось это совсем недолго! Считается не общая продолжительность в часах, но след, который оставляют после себя» 652 . О своей заметке он писал: «Это сырой набросок и требует литературной обработки, для чего у меня уже нет сил, да и времени мне осталось мало. Мне думалось, что он останется эдакой состоящей из фактов информационной справкой для памяти. Польскому читателю надлежало бы представить это в лучшей упаковке. А как оно может пригодиться русскому читателю, это уже на Ваше усмотрение». Отправляя этот «набросок», он писал В.П. Нечаеву 18 июля: «Нигде это не печаталось, даже частично. Если б Вы сочли, что это может у Вас иметь свое звучание и значение, то я не имел бы ничего против того, чтобы его перевели и напечатали. Мне кажется, такое явление, как “Домик” Философова, идет на пользу культурам обоих наших народов» 653 . До Гомолицкого дошел слух, что в Москве читали его ранние стихи на собрании общества библиофилов 654 , и он был горд этим.
652
652 В то время даже при личных контактах с русскими Гомолицкий говорил только по-польски, временами просил о помощи переводчика. Это вспоминает выступивший однажды в такой роли Адам Поморский.
653
653 Muzeum Literatury im. Mickiewicza. Sygn. 1691, t. II.
654
654 Leon Gomolicki, «Szkic wywiadu dla telewizji...», ATJ
Гомолицкий умер в Лодзи 22 декабря 1988 года. Похоронили его на кладбище в Долах. Он не желал церковного отпевания. Однако светский ритуал при прощании с Евой разочаровал его. Поэтому он сам приготовил текст «Мой реквием» («Moje Requiem»), который над могилой должен был прочитать церемониймейстер. Текст состоял из цитат (из Псалтыри, Эпиктета, Горация, Лесьмяна, Гомолицкого, Уитмена) и размышлений, записанных специально к этому случаю. Чиновник, однако, прочитал речь кое-как, сократив ее по собственному разумению. Появилось всего лишь несколько некрологов. Все в стране были поглощены приближавшимися переменами, шла подготовка к Круглому столу. Збигнев Беньковский причислил Леона Гомолицкого к самым значительным и самым трудным для читателя польским прозаикам 655 . Кшиштоф Ментрак писал, что творчество Гомолицкого «не получило такого признания, какого заслуживало. <...> Это был автор скромный, далекий от литературной биржи, несколько анахроничный и провинциальный. <...> А у таких писателей нет в шумихе и толчее толпы сколько-нибудь больших шансов; более того, афишируя свое неучастие во всем этом, они подвергают себя риску равнодушия со стороны публики» 656 .
655
655 Zbigniew Bie'nkowski, «Nekrolog», Tygodnik Kulturalny, 1989, Nr. 23, 4 czerwca, str. 12.
656
656 Krzysztof Metrak, «Poza zgielkiem i tlumem» (Вне шумихи и толпы), Express Wieczorny. Kulisy, 1989, Nr. 219, 10-12 listopada, str. 11.
За десять лет до того Гомолицкий написал Михаилу Рекало: «Я умел только работать. И жизнь прошла рядом» 657 . Однако свидетельства «совидца», с юности лелеявшего мечту «стать пророком, смесив писанья всех веков», обладают непреходящей ценностью для истории.
В работе над этим изданием нам большую помощь оказали следующие лица: И. Белобровцева (Таллинн), Е. Гендель (Минск), Д.С. Гессен (†) (Варшава), Э. Иоффе (Хельсинки), С. Исаков (Тарту), П. Лавринец (Вильнюс), И. Кулиш-Лукашевич (Ровно), Н. Манько (Острог), В. Нечаев (Москва), Д. Николаев (Москва), Ф. Поляков (Вена), Б. Равдин (Рига), М. Рашковская (Москва), В. Резвый (Москва), Э. Секундо (Рига), Р. Тименчик (Иерусалим), В. Хазан (Иерусалим), Lukas Babka (Praha), Tanya Chebotareff (New York), Tadeusz Januszewski (Warszawа), Robert P. Hughes (Berkeley), Nadezda Macurov'a (Praha), Hugh McLean (Berkeley), Bozena Mikulowska (Warszawa), Stanley Rabinowitz (Amherst), Bryan Whitledge (Urbana-Champaign), Michael Wachtel (Princeton). За щедрую финансовую поддержку издательство и составители выражают oсобую благодарность администрации Стэнфордского университета в лице Debra Satz (Senior Associate Dean, Humanities and Sciences) и Gabriella Safran (Chair, Department of Literatures, Cultures, and Languages; Slavic Languages and Literatures).
657
657 Письмо от 29 октября 1979, Muzeum Literatury im. Mickiewicza. Sygn. 1691, t. III.
Поэтические сборники, Циклы и поэмы
Миниатюры Стихи 1919-1921
1
Дитя
Набегавшись в просторной дет- ской, забавной книги выслушав главу, он спит теперь с наивной миной детской, спит, грезящий во сне и наяву. Еще –, когда они с сестрой молились и свежая постель усталостью звала, из темноты гостиной доносились рояля тихие вечерние слова. Теперь он спит покойно, безмятежно, ничто его сердечка не смутит, а около кра- сиво и мятежно – жизнь бесконечная без- удержно кипит.2
Поэт
Он в комнате своей, закрывшись от людей, им сочинял любовные сонаты; он говорил: кто нищ – ко мне скорей, всех наделю, все будете богаты. Был дождь и сумерки, когда они при- шли: калеки, нищие всю площадь запруди- ли; больные в язвах трупы принесли и ста- ли у дверей, и у дверей завыли. Искали, гнойными глазами от труда, обещанной подачки и привета. А он – поэт – не знал теперь, куда ему бежать от страшного ответа.3
Жизнь
Отвержен, обездолен, позабыт. Тем- ница на всю жизнь и нет уже надежды. В отчаяньи, закрывшись, он лежит; не пьет, не ест и рвет с себя одежды. Когда отекшие от слез тупых глаза, блуж- дая взором, к верху подымает, – в отду- шине он видит небеса, и в новом присту- пе безумства застывает... Коварно затаясь, он ждет, когда прой- дет бесшумный часовой походкой равно- душной. Зубами рвет белье, поспешный жгут плетет, в последнем замысле то нерв- ный, то бездушный... Петля на шее... Веч- ность и покой... Но что же медлит он и жадно так вздыхает, зачем он петлю рвет дрожащею рукой, одним движением ее уничтожает... Какой источник сил, о жизнь, сокрыт в тебе, зачем нельзя прервать твои му- ченья! Жить, чтобы хоть дышать и слу- шать в полумгле, отверженным, в тюрьме и без движенья.4
Гений
Когда я болен,– ко мне слетает гений одинокий. Насмешливый и гордый для дру- гих, он для меня единственное счастье. Мы с ним друзья, невеста и жених. Когда вокруг вражда, за окнами не- настье, – он в сумерки склоняется ко мне и сказку говорит. Как детское мечтанье, как чары ясные, как музыка во сне, так и его звучит повествованье.5
Домовой
Покорно мокнет лес. Ни вскриков, ни роптанья. Ночь барабанит дождиком в окно. Замолкли мысли, чувства и же- ланья. И глухо и темно. В постели тяжело вздыхает кто-то, сле- зы заглушая. Там слышится: «ох, маменька родная!..» Выходит маленький мохнатый до- мовой; он в печке спал и весь покрыт зо- лой. Он заспанные глазки трет, сокрыв зевоту и принимается лениво за работу. Лампадку осмотрев, крадется вдоль стены и пробует все щелки и бормочет – он с ве- тром говорит: «Пой песни, пой, смотри», но ветер петь сегодня их не хочет. Сту- чится дождь в окно. У плитки есть нора, там в пакле мышь гнездо недавно свила. Оттуда писк послышался вчера; сегодня посмотреть мышаток мышь просила. В углу дрожит паук и шепчут на плите, усами поводя, большие тараканы. Хозяйство ве- лико, а времена не те – стар домовой, и клонят снов дурманы. Стучится дождь в окно. В постели тяжело вздыхает кто-то. Кто это взды- хает? Подкрался домовой и смотрит на лицо и сам украдкой слезы вытирает. Ах, тяжело быть добрым домовым! И бе- режно он сон в глаза бросает; вниматель- но глядит, мигая, недвижим, и так же бе- режно отходит и... зевает. Пора и отдох- нуть. В духовку он глядит; залез в нее и долго там молчит – остаток щей и кашу доедает. Выходит; на груди потоки жир- ных щей, их вытирает лапкою своей; по- чесываясь, в печку залезает. В золе, при- жавшися к поющему коту, он отдается сладостному сну. Сон подбирается, щеко- чет и ласкает, и клонит голову... и вдруг – шалун!– пугает... и вновь плетет блестя- щую мечту.6
Цветы
В садах Марии множество цветов. Сия- ньем звезд они осенены. Духовной кра- сотой они плетут покров для нежной святости весны. Пчел'aми, бабочками каждым ясным днем тычинки их на рыльца посылают пыльцу дурманную смеющимся дождем, и в страсти радостной и жизненной сгорают. И слушают цветы с мистической тоской, как жизни новые их завязь наполняют и ле- пестками, жертвуя собой, путь для детей грядущих устилают.7
Маки
На зрелой ниве колосистой собрал бу- кет красавцев красных маков, в саду их окружил полынью серебристой; зловещий мой букет я в вазу ей поставил. Обои темные, в окне сквозь клены свет и в зер- калах зеленая окраска. Спустились сумерки. Фламинго – облака; на них ночного ве- терка заметна ласка. Я рядом с лампой сел за столик, где альбомы. Тогда она вошла, меня не замечая, красивая, спокойная, простая; печалью книг подернуто лицо. Она к роялю подошла не- слышно и заиграла... Рядом, за стеной, часов старинный бой мне слышен, мне слышны – голоса, мне слышны – тишина и шелест сумерек, цветов в саду вечернем. По клавишам скользит ее рука. Я не хочу поддаться сладкой ласке – ведь где-то муки, слезы маски... но чара стройная так дивно хороша. Вот встану я сейчас, вот встану и коснуся глаз бар- хатистых, вот услышу я грудного голоска приветные слова... И замирает сердце тише – тише. Я плачу... Нет, не может быть, опять!.. Но только бы не встать... Я встал и... ею незамеченный, я тихо вышел, так тихо, чтобы ей не помешать.