Горело дальнее окно.Деревья ветками качали,Рождая в сердце лишь одноВоспоминание печали.Воспоминанье прежних лет,Когда летели чувства к богу,Когда такой далёкий светБудил надежду и тревогу.А ныне, трезвою душойЯ знала: это дом чужой.Чужие в нём готовят ужин,И гость незваный им не нужен.
* Мы расставаться не хотели, *
Мы расставаться не хотели,Мы были в комнате одни.В зелёных сумерках метелиМерцали зыбкие огни.Томимый нежностью большою,Её скрываешь, как вину.И вдруг почувствуешь душоюПечальной жизни глубину.И надо только научитьсяБестрепетно в неё смотреть.Бог весть, что с нами приключится,А не простившись разлучиться —Как не проснувшись умереть.
* О, как мне всматриваться сладко *
О, как мне всматриваться сладкоВ лицо склоненное твое!Ты — не любовь. Ты — лишь догадкаЧто есть иное бытие.Оно горит в душе безвестной,Пространство надвое деля.Так у свечи глазок небесныйЛучится возле фитиля.Качая длинными тенями,Мы дышим друг на друга сном.И вьётся бабочка меж нами,и гибнет в пламени двойном.
* Под ветвями плакучей берёзы *
Под ветвями плакучей берёзыВ перегретом душистом садуЯ страничку классической прозыЗагибаю и книгу кладу.Что-то мягко на сердце ложится,Что-то светит прикрытым глазам.Невозможно стихам не сложитьсяИ нельзя не пролиться слезам.Сколько сладости, сколько печалиВ тёплом воздухе, в пении птиц…Вот и рифмы сквозь сон прозвучали,Вот и влага сбежала с ресниц.
* Пора в постель, а всё ещё светло *
Пора в постель, а всё ещё светлоВ саду прозрачном, тихом, запустелом,И размывает сонное теплоГраницу между воздухом и телом.Как хорошо, что я теперь однаИ слышу первых листьев лёгкий шёпот.Как хорошо, что, выболев до дна,Душа с годами превратится в опыт.
* Пруды да известь монастырских башен *
Пруды да известь монастырских башен —Любимые, заветные места.Лишь голос ветра так сегодня страшен,Как будто вся земля давно пуста.Уйти бы прочь с котомкою, с клюкою…Но, проводив душевную зарю,Я на себя в беспомощном покоеУже с другого берега смотрю.О жизнь, ответь мне, что же ты такое?
* Средь снежного январского Тбилиси *
Средь снежного январского ТбилисиЦелую я твой золотистый локон.И женщины, как шёлковые лисы,Внимательно глядят из чёрных окон.И это снова море и Овидий,Не знаю только — "Скорби" или "Фасты".На скучную профессию в обиде,Согбенный почтальон скользит по настуИ раздаёт ненужные газеты,Немного мокрым снегом их попортив.И в мире бесконечно много света,Хоть мы с тобой, наверное, и против.
* Велело мужество: держись. *
Велело мужество: держись.И, жар гася в крови тревожной,Я вновь ощупываю жизньДушой, навеки осторожной.Очнись же, мир! Иду к тебе.А ты, безжалостный, как прежде,Бей по протянутой судьбе,Бей по трепещущей надежде.Молитву тихую твердя,Покорно по земле ступая,Чего касалась как дитя,Коснусь я ныне как слепая.
* В тазу — клубника. В крынке — молоко. *
В тазу — клубника. В крынке — молоко.А у меня сегодня — день рожденья.И радует смешное заблужденье,Что до черты последней далеко.Куда там далеко, когда онаСама уже мне под ноги ложится.Забыты книги, пресен вкус вина,И хочется лишь, если ночь без сна,Пуховыми подушками разжиться.Всё я томлюсь, всё плачу не о том.А время незаметно утекает.Закат горит в окне полуслепом,И ласточка беспечная мелькает,Лучи крылом срезая, как серпом.
Фрайбергская могила
Эпитафии древние строжеИ созвучней дыханью земли,Но эпиграфа к вечности всё жеИ тогда подобрать не могли.Нынче нам написать не по силам,Как писали порой в старину.Я склонялась ко многим могилам,Но надолго запомню одну.Крест особенно жалок и крив там,А на камне заметна едваНадпись узким готическим шрифтом:«Незабвенному»… — стёрты слова.Ни одной сумасшедшей струноюНе встревожена мутная тишь.Над своей, над чужой ли страноюТы теперь, незабвенный, летишь?Не подаст нам надгробие знака,Не поведает жирная грязь,Как ты воешь, господня собака,Головой о бессмертье стучась.И молчу я в тоске откровенной,И сосёт меня медленный страх,Что такой же, как ты, незабвенной,Опущусь я однажды во прах.Упаду, замерзая и воя,Прямо к ночи ноябрьской на дно —Существо безутешно живое,Та, кому догореть не дано.
Тредиаковский в немецком трактире
Вот он идёт к немецкому трактиру.Ему в лицо — дыханье крупных звёзд.Немолод он, и скоро на погост,А всё, как в детстве, неизвестен миру.Хотя, возможно, для певца трактирВ какой-то миг и означает — мир.Вино вином, а опыт — это опыт.Хозяйка загрустила у окна.В гранёной кружке плавает луна.Он копит тишину и рифмы копит.И каждая из них в стихи годна,И ни одна давно уж не нужна.О молодость! Голодные скитанья,Священное сиротство средь людей,Когда любая тайна мирозданьяКак будто шепчет: «Царствуй и владей!»Теперь он сед, и не осталось тайн…— He, liebe Wirtin, noch ein bisschen Wein! [2]
2
Эй, милая трактирщица, ещё немного вина! (нем.).
Омар
I. Старость Омара
За то, что у себя в отчизнеСчастливым не был я ни дня,За то, что ангел милой жизниВ саду благословил меня,За то, что я развился раноИ на пятнадцатом году,Впитав душой печаль Корана,Увидел землю как звезду,За то, что строгие обетыЗабыл для милого лица,За то, что грешен… Да, за этоВсегда благодарю творца.Я в старости не забываюСвои давнишние грехи.На склоне века отливаюИз них бессмертные стихи.И снова ангел жизни милойМеня приветствует в саду,И снова с юношеской силойЯ вижу землю как звезду.Одной тебя со мной не стало,Моя любовь, моя заря.Твои мониста, покрывала —На дне заветного ларя.Я часто их перебираю,И словно говорю с тобой,И все же, значит, умираю,Как то назначено судьбой.