Сочинения
Шрифт:
«Ah scelerat! [393] – зарычал комендант и хрипло расхохотался. – А ты глазаст! Только на войне всякая добыча законна!»
«Подумайте о доме у себя на родине в деревне и о хорошем выпасе с полудюжиной коров неподалеку от дома… О хорошем фруктовом садике, полном спелых плодов».
«Жавот сидит на крылечке со своею прялкой, и тут же двое-трое пострелят с щечками, красными, как яблоки! О, моя родная деревня! О, моя матушка! захныкал комендант. – Лань, живей, давай сюда виски!»
Весь вечер комендант пребывал в глубоком раздумье, и Лань тоже была грустна и молчалива. Она сидела в стороне с младенцем на руках, и, поглядывая на нее, я всякий раз замечал, что ее взгляд прикован ко мне. Потом несчастный малыш расплакался, и Мюзо, как всегда, бранясь и сквернословя, прогнал Лань в ее каморку, где она ютилась вместе со своим дитятей. Когда Лань ушла, мы с ним поговорили откровенно, и я представил этому господину такие доводы, против которых его алчность никак не могла устоять.
«А почем ты знаешь, что охотник станет тебе помогать?» – спросил Мюзо.
«Это уж моя тайна», – сказал я. Но теперь-то я больше не связан словом и могу, если пожелаете, открыть эту тайну вам. Когда охотники приходят в поселение для заключения торговых сделок, они частенько остаются тут на два-три дня, чтобы отдохнуть, выпить и повеселиться, и нашему новому знакомцу этот обычай тоже пришелся по нраву. Он играл в карты с солдатами, обменивал у них свои меха на спиртное, пел, плясал, – словом, развлекался в форте как мог. Я как будто уже говорил вам, что солдатам нравилось слушать мои песни, а так как делать мне все равно было нечего, то я часто пел им и бренчал на гитаре; иной раз мы задавали целые концерты: солдаты принимались петь хором или танцевать под мою немудреную музыку, пока дробь барабана, возвещавшая отбой, не клала конец нашему веселью.
Наш гость-охотник присутствовал как-то на одном из таких концертов, и я решил прощупать его – не понимает ли он, случаем, по-английски. Когда мы истощили наш небольшой запас французских песен, я сказал:
«А теперь, ребята, я спою вам английскую песню». И на мотив старинной песенки «Там вдали за холмом», популярной в войсках Мальборо, которую так любил напевать мой добрый дед, я спел сочиненные мною скверные вирши: «Давно, давно я томлюсь в плену, и мне опостылел плен. Сто гиней я отдам, сто гиней, тому, кто даст мне свободу взамен».
«Что это ты поешь? – спросил охотник. – Я что-то не понял».
«Это любовная песенка – девушка обращается в ней к своему возлюбленному», – отвечал я. Но по озорному огоньку в его глазах я догадался, что он отлично все понял.
На следующий день, когда вокруг никого не было, охотник подтвердил мне, что я не ошибся в своей догадке: проходя мимо меня, он начал напевать – чуть слышно, но на вполне сносном английском языке: «Сто гиней тому, кто даст мне свободу взамен», – припев сочиненной мной накануне песенки.
«Если ты решился, – сказал он, – то и я готов. Я знаю, из каких ты мест и как туда добраться. Потолкуй с Ланью, она скажет тебе, что нужно сделать. Как? Ты не хочешь сыграть со мной? – И, вытащив колоду карт, он перешел на французский язык, – к нам приближались двое солдат. – Милорд est trop grand seigneur? Bonjour [394] .
И, отвесив мне насмешливый поклон, он пожал плечами и пошел дальше подыскивать себе партнеров и собутыльников.
Теперь я понял, что и Лань должна была служить посредником в предприятии, которое я затеял, и что Мюзо принял мое предложение. Бедняжка выполнила свою роль искусно и точно. С Мюзо мне даже не пришлось больше об этом говорить, – мы поняли друг друга. Индианка же давно получила возможность свободно сноситься со мной. Она выходила меня, когда я лежал раненый, ухаживала за мной во время моей болезни, убирала мою каморку и стряпала для меня. Ей разрешалось выходить за пределы форта – и к реке, и в поле, и на огороды, откуда она приносила овощи и зелень для нашего маленького гарнизона.
Проиграв в карты больше половины всех денег, вырученных за меха, охотник забрал свои запасы кремней, пороха и одеял и ушел. А через три дня после его ухода Лань дала мне понять, что для меня настало время сделать попытку вырваться на свободу.
Когда мой добрый Флорак доставил меня, раненого, в форт, он поместил меня в своей офицерской комнате и уступил мне свою постель. Когда все офицеры, за исключением старого поручика, покинули форт, мне было разрешено остаться в том же помещении, и временами я пользовался довольно большой свободой и даже получал приглашение разделить трапезу с своим захмелевшим тюремщиком, а иной раз меня держали под замком и на голодном пайке пленного. Жил я в маленьком бревенчатом домишке, совершенно таком же, как полдюжины других домишек форта. В форте имелось всего четыре легких пушки, и одна из них стояла на бастионе, как раз позади моего домишка. С этого бастиона к западу открывался вид на маленький островок у слияния двух рек – Огайо и Мононгахилы. На берегу, где был расположен форт Дюкен, как раз напротив острова росло несколько деревьев.
«Тебе видеть там деревья? – спросила меня Лань на своем ломаном французском языке накануне дня, назначенного для побега. – Он ждать тебя там, за деревья».
Днем двери моего домика не запирались, и Лань свободно могла приходить и уходить. Накануне побега она пришла с поля с мотыгой в руке и целой корзиной зелени и овощей для супа. Присев на скамейку возле моего крыльца, она поставила сбоку свою корзину и прислонила мотыгу к двери. Я стоял и разговаривал с ней, но был настолько несообразителен, что мне и в голову не пришло воспользоваться этой мотыгой, пока Лань попросту не зашвырнула ее через открытую дверь ко мне в комнату.
«Спрячь! – сказала она. – Скоро тебе нужна будет». И в этот же день к вечеру она указала мне на деревья. А на другой день она пришла ко мне и с чрезвычайно рассерженным видом принялась громко кричать:
«Милорд, милорд, почему не идешь комендант обедать? Он плохой, сердитый, Entendez-vous?» [395] И, выкрикивая это, она просунула голову ко мне в комнату и бросила мне толстую веревку.
«Иду, Лань», – сказал я и заковылял следом за ней на своем костыле. Возле двери коменданта она шепнула мне: «Pour ce soir» [396] , – и я понял, что час пробил. А Мюзо вроде как ничего и знать не знал. Откуда ему знать! Он хмуро взглянул на меня и сказал, что суп совсем простыл. Пристально на меня поглядывая, он болтал о разных пустяках, – и не только в присутствии слуги, но и потом, когда мы, оставшись одни, закурили трубки и принялись играть в пикет. А Лань, по своему обыкновению, забилась в угол.
Опорожнив бутылку виски, он сказал, – как мне показалось, довольно многозначительно, – что должен выпить еще стаканчик: оба мы, сказал он, должны выпить сегодня еще по стаканчику. И, встав из-за стола, он направился в соседнюю комнату, где держал свою огненную воду под замком – подальше от бедной Лани, ибо она никогда не могла устоять против искушения.
Как только он отвернулся, Лань приподнялась, а едва он скрылся за дверью, кинулась к моим ногам, покрыла поцелуями мою руку, прижала ее к своему сердцу и, обняв мои колени, оросила их слезами. Признаться, я был так потрясен этим немым проявлением нежной привязанности ко мне несчастного, одинокого создания, привязанности, о глубине и силе которой я даже не подозревал, что, когда возвратился Мюзо, я еще не сразу пришел в себя, хотя бедняжка Лань снова сидела в своем углу, завернувшись в одеяло.
Мюзо же, по-видимому, не заметил ничего странного ни в моем, ни в ее поведении. Мы снова сели за карты, но мысли мои были так далеко, что я едва отличал одну масть от другой.
«Я сегодня обыгрываю вас в пух и прах, милорд, – угрюмо сказал Мюзо. Мы играем на честное слово».
«И на мое слово вы можете положиться», – отвечал я.
«Еще бы! Это единственное, что у вас есть!» – отвечал он.
«Мосье, – сказал я, – мое слово стоит десять тысяч ливров». И мы продолжали играть.
Наконец он заявил, что у него разболелась голова и он намерен лечь спать, и я понял это как приказ отправляться восвояси.
«Желаю вам хорошенько выспаться, mon petit milor [397] , – сказал он… – Постойте, вы же упадете без костыля!» Он язвительно улыбнулся, и во взгляде его, устремленном на меня, блеснула насмешка. От волнения я совсем позабыл про свою хромоту и направился к двери таким упругим шагом, что ему мог бы позавидовать любой гренадер.
«Какая мерзкая ночь! – сказал он, выглянув наружу. И верно, собиралась гроза: выл ветер и гремел гром. – Принести фонарь, Лань, проводи милорда и запри его покрепче на замок!» Он постоял еще немного на пороге двери, глядя на меня, а из-за его плеча выглядывала бедняжка Лань.