Чтение онлайн

– Надо послушать, что скажет матушка. Подождем, пока не придет от нее письмо, – говорит Джордж.

– Знаешь, Джордж, мне как-то не очень хочется возвращаться в Виргинию, – взволнованно говорит Гарри, понизив голос.

– Вот как? Уже влюбился в одну из сестричек?

– Я люблю их обеих, как сестер, – всем сердцем люблю, это самые прекрасные девушки на свете! Но я уже пробовал это однажды и спасся только благодаря тебе, так что теперь вовсе не хочу начинать все сначала. Нет! Нет! Совсем пе по этой причине хочется мне остаться в Европе и не возвращаться домой. Но ты понимаешь, Джордж, я не хочу только и делать, что охотиться, стрелять уток, сажать табак, играть в вист, ходить в церковь, слушать проповедников, и все это снова, снова и снова, и так всю жизнь. А чем еще можно там у нас заниматься? Чем вообще, черт побери, могу я там заниматься, спрашивается? Вот почему я чувствую себя несчастным. Если бы ты был младшим сыном, это бы тебе ничуть не помешало: ты так умен, ты при всех обстоятельствах нашел бы свою дорогу в жизни. А что ждет такого бедного малого, как я? Пока я не начну что-то делать, Джордж, я все время буду несчастен, это уж как пить дать!

– А разве я не говорил того же самого? Вот и ты теперь пришел к тому же выводу.

– К какому выводу, Джордж? Ты же знаешь, я очень часто думаю совершенно так же, как ты, – говорит почтительный младший брат.

– К такому выводу, друг мой, что для всех было бы лучше, если бы Флорак не помешал этому индейцу снять с меня скальп!

В ответ на это Гарри разразился сердитыми восклицаниями, после чего братья в дружеском согласии продолжали попыхивать трубками.

Жили они вместе, но образ жизни у каждого был свой, и, не считая взаимной привязанности, почвы для общения между ними было мало. Гарри не решался даже притрагиваться к книгам Джорджа, и когда старший брат был погружен в занятия, младший вел себя тихо, как мышь. Они перебрались на другую квартиру, покинув аристократический квартал и заставив госпожу де Бернштейн чрезвычайно по этому поводу негодовать и фыркать. Но Джордж очень пристрастился к посещению новой читальни и музея сэра Ганса Слоуна, недавно открытых в Монтегью-Хаус, и поэтому снял веселую и уютную квартирку на Саутгемптон-роу, в Блумсбери, выходившую окнами на чудесные луга, простиравшиеся до Хемстеда, и расположенную позади парка герцога Бедфордского. Семейство лорда Ротема возвратилось в Мэйфэр, и мистер Ламберт, которого дела призывали в Лондон, также вынужден был переменить местожительство и снял меблированную квартиру в Сохо, неподалеку от дома, в котором поселились братья. Именно там, в семействе Ламберт, Гарри, как мы уже сообщали, и пропадал теперь все вечера.

Джордж тоже частенько бывал в этом доме, и чем ближе знакомился он с этим семейством, тем усерднее начинал его посещать, ибо общество это пришлось ему более по душе, нежели общество светских щеголей, собиравшихся за карточным столом тетушки Бернштейн, или баранина и портвейн сэра Майлза Уорингтона, или шум и болтовня кофеен. А поскольку для него, так же как и для дам семейства Ламберт, Лондон был в новинку, они знакомились с развлечениями этого города совместно и, без сомнения, побывали и в Воксхолле, и в Раниле, и в Мэрибон-Гарденс, и в театре, и в Тауэре, словом, всюду, где в ту пору можно было пристойно развлечься. Мистер Ламберт был от души рад, что может доставить своим дочкам эти невинные удовольствия, а мистер Джордж, щедрый и великодушный по натуре, также был счастлив порадовать чем-то своих друзей – особенно тех, кто был так добр к его брату.

Особенно сильно полюбился мистеру Уорингтону театр. В Виргинии он был совершенно лишен этого удовольствия и только однажды побывал в театре в Квебеке, когда ездил по делам в Канаду, а здесь, в Лондоне, к его услугам были два театра, находившиеся в то время в зените своей славы, и ему казалось, что он никогда не насытится столь упоительным развлечением. А свой восторг ему, естественно, хотелось разделить с друзьями. Не мудрено поэтому, что он горел желанием водить своих друзей в театр, и можно не сомневаться, что юные провинциалки всегда готовы были ему сопутствовать. Куда же мы отправимся, сударыни, – в «Друри-Лейн» или в «Ковент-Гарден»? В «Друри-Лейн» ставят Шекспира с участием Гаррика. Однако, поверите ли, дамы пожелали посмотреть пьесу прославленного нового драматурга, которую показывали в «Ковент-Гарден».

В те годы на театральном небосклоне зажглась новая звезда, ослепляя всех своим нестерпимым блеском. Великий драматург мистер Джон Хоум из Шотландии произвел на свет трагедию, изящней и классичней которой не появлялось на подмостках ничего со времен древних. Какими соображениями руководствовался мистер Гаррик, отказавшись поставить этот шедевр в своем театре? Превозносите как хотите своего Шекспира, но в творениях этого, спору нет, великого поэта (популярность которого в Англии необычайно возросла, после того как мосье Вольтер позволил себе над ним поиздеваться) недопустимо много варваризмов, что не может не шокировать благовоспитанную публику, в то время как мистер Хоум, будучи нашим современником, умеет не терять изящества, даже предаваясь скорби или безумству страсти, умеет изображать смерть не просто отталкивающей, но трогательной и грациозной, и никогда не позволяет себе унизить величие Трагической Музы нелепым соседством с буффонадой и грубыми каламбурами, к которым склонен прибегать его старший собрат-драматург. И к тому же пьеса мистера Хоума получила одобрение в самых высоких кругах, у самых высокопоставленных лиц, чей возвышенный вкус под стать их высокому положению, и, следовательно, всем британцам остается только присоединиться к аплодисментам, после того как августейшие руки первыми подали для них сигнал. Именно такого мнения, как нам известно, придерживались и наиболее видные умы города, и представители изысканного общества в кофейнях. Как же, ведь знаменитый мистер Грей из Кембриджа заявил, что за последние сто лет ни с одних подмостков еще не звучало драматического диалога, написанного в столь безукоризненном стиле; а на родине драматурга, в городе Эдинбурге, где эта пьеса впервые увидела свет, торжествующие шотландцы орали из партера на своем диалекте: «Ну, где теперь ваш Вулли Шакспир, а?»

– Хотел бы я поглядеть на человека, который сумеет перещеголять Вилли Шекспира, – сказал, посмеиваясь, генерал.

– Просто национальный предрассудок, – заметил мистер Уорингтон.

– Перещеголять Шекспира, скажут тоже! – воскликнула миссис Ламберт.

– Полно, полно, уж ты-то, Молли, куда больше слез пролила над мистером Ричардсоном, чем над мистером Шекспиром! – сказал генерал. – По-моему, мало кто из женщин любит читать Шекспира – они только говорят, что любят, но это притворство.

– Ну, папа! – воскликнули все три дамы, всплеснув тремя парами рук.

– Хорошо, почему же в таком случае вы все трое предпочитаете «Дугласа»? А вы, мальчики, вы же такие отъявленные тори, – разве вы пойдете смотреть пьесу, написанную шотландцем-вигом, к тому же еще взятым в плен при Фалкирке?

– Relicta non bene parmula [421] , – изрекает ученый мистер Джек.

– Нет. Здесь уж надо бы сказать: relicta ben parmula [422] , – говорит генерал. – Это же шотландцы побросали свои круглые щиты и задали жару нашим красным мундирам. Если б они всегда сражались так на поле боя, и если бы молодой Перкин не повернул вспять от Дерби…

– Я знаю, на чьей стороне были бы восставшие и кого назвали бы Юным Претендентом, – сказал Джордж.

– Тише! Я вынужден просить вас не забывать про мой мундир, мистер Уорингтон, – с достоинством произнес генерал. – И помнить также, что я ношу черную, а не белую кокарду! А если вам не по душе политические взгляды мистера Хоума, то у вас есть, мне кажется, другие основания хорошо к нему отнестись.

– Я могу быть сторонником тори, мистер Ламберт, и при этом любить и чтить достойного человека в лице вига, – сказал Джордж, отвешивая генералу поклон. – А почему все-таки должен мне полюбиться этот мистер Хоум?

– Потому что, будучи пресвитерианским Священником, он совершил великий грех – написал пьесу, и братья-священники взъелись на него и отлучили его от церкви. За этот его проступок они лишили беднягу средств к существованию, и он умер бы с голоду, если бы Юный Претендент по эту сторону Ла-Манша не назначил ему пенсии.

– Ну, если его громили священники, значит, он не бесталанен, – с улыбкой заметил Джордж. – И теперь я торжественно заявляю, что готов слушать его проповеди.

– Миссис Уоффингтон просто божественна в его пьесе, хотя и не пользуется успехом в трагедиях, а Барри решительно всех заставляет плакать, и теперь Гаррик бесится от того, что не поставил его пьесы. Барышни, каждой из вас придется захватить с собой с полдюжины носовых платков! А что до маменьки, то я просто за нее боюсь; на мой взгляд, ей лучше остаться дома.

Но миссис Ламберт не пожелала остаться дома. Если ей уж очень захочется поплакать, сказала она, можно будет забиться в какой-нибудь угол. Итак, они все отправились в «Ковент-Гарден», приготовившись – почти все – увидеть драматический шедевр века. Разве они не знали наизусть целых страниц из творений Конгрива? Разве не проливали слез над пьесами Отвея и Роу? О вы, прославленные при жизни, вы, кому предрекали бессмертие, – что знают о вас сегодня? Хорошо еще, если помнят, где покоится ваш прах. Бедная, всеми забытая Муза театра минувших лет! Она наигрывает для нас на свирели, а мы не хотим танцевать; она рвет на себе волосы, а мы не желаем плакать. А наши Бессмертные Современники, кто скажет мне, как скоро станут они мертвецами и будут преданы забвению? Многие ли из них переживут себя? Как скоро поглотит их Лета?

Итак, наши друзья отправились в «Ковент-Гарден» поглядеть трагедию бессмертного Джона Хоума. Дамы и генерал были доставлены туда в карете, а молодые люди встретили их у театрального подъезда. Не без труда пробились они сквозь толпу мальчишек-факельщиков и целый полк лакеев. Во время этого путешествия малютка Этти опиралась на руку Гарри, а зарумянившаяся мисс Тео была препровождена в ложу мистером Джорджем. Гамбо сторожил их места, пока не прибыли хозяева, после чего, отвесив положенное количество поклонов, отправился на галерею для лакеев. В ложе возле сцены, где расположилась наша компания, по счастью, оказалась колонна, укрывшись за которой маменька могла спокойно поплакать. А в доже напротив они имели честь лицезреть надежду империи, его королевское высочество Георга, принца Уэльского, с вдовствующей принцессой, его матерью, которых публика приветствовала верноподданническими, но не слишком горячими рукоплесканиями. Позади его высочества стоял Красивый мужчина – милорд Бьют, королевский конюший и покровитель поэта, чье творение они собрались посмотреть, успев уже не раз пролить над ним слезы.