Чтение онлайн

Ко мне это относилось особенно, ибо идеи моей дипломной работы, впоследствии воплощённой в диссертацию, затрагивали – как я понял лишь впоследствии – самую суть системы. Я предложил ввести государственную регистрацию научных результатов и на основе оценки этих результатов принимать все решения, касающиеся науки, прежде всего кадровые. А по сложившейся в СССР практике решения государственных и партийных органов принимались на основе рекомендаций и заключений научных учреждений. Т. е. то, что происходило в науке, предопределяло, что будет происходить в стране. Существовавшая же система замещения научных должностей и присуждения учёных степеней путём тайного голосования на Учёных Советах позволяла людям, захватившим ведущее положение в науке, не допускать «чужаков», способных высказывать иные подходы, и тем самым монополизировать принятие решений. И это резко ограничивало возможность даже высших инстанций, включая Политбюро, определять жизнь страны. Естественно, научную элиту такое положение дел полностью устраивало, и моя деятельность активно блокировалась. Сначала диссертацию удалось защитить лишь со второй попытки, затем отклонялись разрабатывавшиеся мною методики оценки деятельности научных работников и проекты правительственных постановлений. Удалось пробить лишь изменение в Положение о присуждении учёных степеней и научных званий, но оно касалось лишь необходимости особого выделения научных результатов в авторефератах диссертаций, сам же порядок оставался прежним.

Мою диссертацию первоначально отвергли, поскольку «ничего в мире ничего подобного нет», а советские обществоведы занимались в основном переносом на советскую почву западных моделей. В результате такая практика привела в числе прочих факторов к разрушению социалистической системы: это не связано с качествами социализма и капитализма, это просто нарушение принципа системности – если в чёрно-белый телевизор вставить цветные блоки, он не станет от этого немножко цветным, он просто перестанет работать – что и произошло с социализмом.

Находясь вне системы, я всё же стремился как-то повлиять на её преобразование. Началось это с того, что мой товарищ по учёбе предложил мне принять участие в деятельности полуподпольного Союза истинных коммунистов. Полуподпольного потому, что в него входил ряд ответственных деятелей (кто – я не спрашивал), они устраивали встречи на правительственных дачах (как я понял – с девочками), а их работа заключалась в том, чтобы передавать материалы, компрометирующие тех, кого надо было убрать. Я отказался как заниматься передачей материалов – за большие деньги, так и вообще вступать в организацию и приносить соответствующую клятву. Но я согласился бесплатно и анонимно готовить для организации аналитические работы. Первый из моих материалов («выдра») назывался «Выборочная репрессия как инструмент власти». Впоследствии я изменил многие взгляды, изложенные в этих материалах, но тогда они понравились организации. А товарищ, вовлекший меня в это дело, обеспечил смещение с поста Председателя КГБ В. Е. Семичастного, что привело к занятию этого поста Ю. В. Андроповым. За это мой товарищ получил повышение и стал одним из руководителей организации. Это вскружило ему голову, и он задумал провести внутренний переворот в организации, затем государственный переворот и возглавить партию и государство. Мне он предложил пост министра иностранных дел в своём правительстве, но я сказал, что ничего не понимаю во внешней политике, и согласился занять пост министра внутренних дел – укрупнённого, как при Л. П. Берии.

Берией-2 я так и не стал, кончилось это тем, что моего товарища (сейчас его уже нет) спровоцировали на взятке и посадили. Я убедился в том, что организация на самом деле существовала (было подозрение, что это блеф), когда навестил его в Лефортовской тюрьме, где он отбывал наказание в двухместной камере, работая в библиотеке – по характеру его официального дела это было совсем не положено. Но товарищ мне сказал потом, что кого-то реально посадили за участие в организации, и я в течение многих лет вёл себя крайне осторожно, стараясь не высовываться, чтобы не подвергнуться аресту. Моя тогдашняя жена этого не понимала, считала меня безвольной тряпкой – в отношении моего поведения в происходивших конфликтах. Наверное, так думали и некоторые другие, но я не мог же объяснить, в чём дело.

В течение периода вынужденного ограничения активности я занимался дальнейшим развитием своих взглядов и созданием на их основе общей социально-экономической модели государства. Главными составляющими этой модели являлись: а)введение подбора кадров по всей стране не на основании чьего-либо усмотрения, а по жёстко формализованным балльным системам оценки результатов труда, что должно было привести к развитию устранения эксплуатации человека человеком в УСТРАНЕНИЕ ЗАВИСИМОСТИ ЧЕЛОВЕКА ОТ ЧЕЛОВЕКА; б)отмена самостоятельности всех государственных предприятий и преобразование всего народного хозяйства в «единую фабрику» (В. И. Ленин), планируемую и управляемую на основе компьютерных программ; в) резкое расширение применения смертной казни и облегчение расследований по делам о преступлениях в сфере управления.

Через 14 лет после разгрома Союза истинных коммунистов я решился выйти на поверхность и 5 ноября 1981 г. направил подробное письмо о своих предложениях на имя К. У. Черненко (тогда член Политбюро, секретарь ЦК КПСС), Э. А. Шеварднадзе (тогда первый секретарь ЦК КП Грузии, где началась борьба с протекционизмом) и В. Г. Куликова (тогда начальник Генштаба ВС СССР, проявивший интерес к оригинальным подходам и отсутствие антисемитизма). Это письмо, в отличие от обычной практики, не было никуда направлено, а осталось в ЦК КПСС. Меня принял инструктор ЦК В. С. Шевцов, посоветовавший мне написать статью в центральный советский юридический журнал. С его подачи редколлегия журнала «Советское государство и право» приняла статью, и в № 8 за 1982 г. она была опубликована под заголовком «Протекционизм и правовые средства борьбы с ним»; в этой статье было введено понятие НОРМАТИВИЗАЦИИ управления как основного средства борьбы с протекционизмом, наряду с усилением уголовно-правовых мер. Впоследствии другие составляющие моей модели социализма были опубликованы в малочитаемых изданиях, а эта статья была отмечена в № 1 за 1983 г. как вызвавшая наибольшее число откликов за весь 1982 г.

Эти отклики так и не были опубликованы, а мои предложения не рассматривались для практического применения. Это было связано, очевидно, с тем, что после принятия статьи к публикации В. С. Шевцов был арестован по спровоцированному обвинению в контрабанде, после чего его сменщик в ЦК разговаривал со мной очень холодно. Впоследствии В. С. Шевцов вышел на свободу и вернулся к научной работе. Так что можно сказать, что он легко отделался. Ещё легче отделался я – всего двумя годами безработицы. Другим, на кого я опирался, повезло гораздо меньше – они заплатили жизнью: акад, В. М. Глушков, выдвинувший идею ОГАС (общегосударственной автоматизированной системы управления народным хозяйством страны), принятой несколькими съездами КПСС, но так и не воплощённой в жизнь (в «научных» кругах его называли Трофимом Денисовичем – так звали акад. Лысенко), скоропостижно скончался в возрасте 58 лет, а кандидат в члены Политбюро П. М. Машеров, выступавший за борьбу с престижным потреблением и за изъятие детей из семей ответственных работников, чтобы не создавать номенклатурного дворянства, погиб в автомобильной катастрофе, которую его дочь назвала убийством. ТАК ГОТОВИЛАСЬ ПЕРЕСТРОЙКА…

Тем не менее я продолжал свою деятельность. Я написал книгу о борьбе с «ГРУППОКРАТИЕЙ» (так я называл сложившуюся практику управления группами деятелей, отстаивавших свои интересы), где подробно изложил свои идеи. Эта книга не была опубликована, потому что, как мне разъяснили, советские граждане привыкли воспринимать любое печатное слово как руководство к действию. Тогда мои предложения были включены в набор идей, поданный одним товарищем от имени анонимной группы лиц руководству партии. Как мне сказали, тогдашний Генеральный Секретарь ЦК КПСС К. У. Черненко включил мою формулировку о преодолении группократии в проект Программы КПСС, но К. У. Черненко вскоре скончался, а сменивший его М. С. Горбачёв всё это вычеркнул. Перестройка пошла в направлении, прямо противоположном тому, за которое ратовал я, и великая страна перестала существовать.

В условиях возникшей РФ я стремился реализовать свои идеи через многочисленные новые структуры. Опубликовал ряд статей и выступал на многочисленных сборищах, в том числе на съезде ЛДПР Жириновского. Членом никаких партий я, впрочем, никогда не был и выступал от имени созданной мной малюсенькой структуры, называвшейся одно время «Социальная справедливость». А мои контакты с Жириновским кончились тем, что я пришёл к нему и предложил использовать свои идеи в избирательной кампании, на что получил ответ, что его не интересуют никакие идеи, а нужны люди и деньги. Вспоминается эпизод, когда я выступал на многотысячном митинге вблизи ВДНХ в Москве – сначала были крики «Не хотим слушать этого картавого», потом наступила тишина, а в конце были бурные аплодисменты. Но это заставляло призадуматься – на чью мельницу я лью воду, пусть и с абсолютно правильными идеями, сулившими конец несчастий многомиллионного народа?

В качестве члена Политсовета движения «Трудовая Москва» я установил контакт с многочисленными коммунистическими партиями и движениями, существовавшими в то время. И на выборах в Госдуму 1995 г. одна из этих партий предложила мне возглавить один из её региональных списков, что давало в случае вообще прохождения партии реальное место. Я согласился и предложил включить ещё ряд моих товарищей. Они испугались, видимо, что я создам свою фракцию, и засунули всех на нереальные места, вопреки имевшейся в отношении меня договорённости. В таком виде список был опубликован, но мы все дружными рядами сняли свои кандидатуры. Это стоило партии провала всей затеи, потому что они собирали подписи для регистрации списка не там, где нужно, и в результате список не был зарегистрирован; если бы я был, то, будучи неплохим юристом, такого бы не допустил.

Выйдя из списка одной партии, я предложил свои идеи и кандидатуру другой, также выдвинувшей меня на съезде, но по одномандатному округу, где надо было самому собирать подписи. Это оказалось для меня абсолютно неподъёмным делом и в конце концов вынудило меня согласиться с фактом, который до тех пор я упорно не хотел признавать – моей абсолютной неспособности что бы то ни было организовать. Это было связано с поражением правого полушария головного мозга, установленным позднейшим медицинским обследованием и вызванным заболеванием с раннего детства: когда мне было две недели, были перепутаны порошки и мне дали средство, в дозе, в два раза превышающей смертельную дозу взрослого, и тётя приехала на мои похороны; похороны не состоялись, но с тех пор я лишился значительной части эмоционального восприятия, необходимого в том числе для организации деятельности людей. Это восполняется, однако – как бывает всегда при какой-либо ущербности, усиленным развитием левого полушария, отвечающего за логическое мышление, что и позволяет мне лучше других выдвигать оригинальные идеи. Так что я говорю – я левый во всех отношениях.