Чтение онлайн

Вместе с тем можно с большой долей вероятности утверждать, что нейронаучные модели существенно не повлияли на традиционное представление человека западной культуры о его личности и не сказались радикальным образом на его Я-концепции, считают авторы. Существует устойчивое мнение, что распространение нейронаучных представлений о структуре и функциях мозга и роли последнего в жизнедеятельности индивида приводит к торжеству «биохимического материализма» и исключению из западной культуры идеи дуализма физического и ментального (мозг как материальная сущность – сознание как духовная субстанция). Однако эти опасения не находят эмпирического подтверждения. Как показывают опросы [Pickersgill, Cunningham-Burley, Martin, 2011], даже те респонденты, которые проявляют осведомленность в области нейроисследований, не склонны отождествлять личность с ее мозговыми структурами или объяснять поведение только в терминах церебральных процессов. В большей мере к такому отождествлению тяготеют люди, страдающие душевными расстройствами или психическими отклонениями (депрессия, меланхолия, шизофрения). В этих случаях нейробиологическая информация позволяет пациенту психиатрической клиники подтвердить и поддержать позитивную личностную идентичность. Одним из проявлений этого защитного психического механизма можно считать «движение за нейроразнообразие», инициаторами которого выступают семьи, имеющие детей-аутистов. Суть этого движения сводится к призыву рассматривать отклонения в психическом развитии как альтернативный биологический способ бытия, который имеет такое же право на признание со стороны общества, как и образ жизни «нейротипичного большинства».

В целом же в обыденной жизни мозг редко наделяется статусом, аналогичным тому, каким он обладает в рамках нейронауки. Объясняя свое поведение и поступки других, люди чаще всего комбинируют аргументы, заимствованные из социологии, психологии и холистской модели личности, лишь отчасти дополняя их ссылками на церебральные явления, так что шансы современной нейронауки вытеснить традиционный дуалистический образ личности и ее бытия в мире невелики, заключают О’Коннор и Йоффе. Столь же мала и вероятность того, что распространение нейробиологического детерминизма существенно скажется на обыденных социальных представлениях о свободе воли и ответственности индивида перед обществом. Сегодня этот вопрос активно обсуждают не только критики новой науки о морали, но и ее адепты, убежденные в том, что тезис о предопределенности мышления и поведения человека биологией мозга окажет революционное трансформирующее воздействие на классические представления об индивидуальной свободе выбора и социальной ответственности. По мнению О’Коннор и Йоффе, при рассмотрении обыденного (не философского) понимания свободы воли в рамках западной культуры необходимо учитывать многовековую традицию социализации личности в качестве независимого и самодостаточного субъекта действий и принятия решений. Поэтому «детерминистским постулатам нейронауки вряд ли удастся пробить себе дорогу сквозь толщу культурно обусловленных верований и убеждений “здравого смысла”, касающихся личности, индивидуальности и самоопределения» [O’Connor, Joffe, 2013, p. 259]. Немногочисленные эмпирические данные, так или иначе связанные с проблемой восприятия нейробиологического детерминизма широкой публикой, также свидетельствуют о том, что в границах повседневности традиционные суждения здравого смысла и идеи биологической предопределенности прекрасно уживаются друг с другом [De Brigard, Mandelbaum, Ripley, 2009; Nahmias, 2006]. При этом большинство опрошенных считают, что констатация нейробиологической «инаковости» не освобождает нарушителя общественного спокойствия от моральной и юридической ответственности за последствия его антисоциальных действий. Поэтому популяризация нейронаучных идей вряд ли существенно скажется на работе адвокатов, судей и присяжных, считают О’Коннор и Йоффе.

Проблема детерминизма, с которым принято ассоциировать распространение новой науки о мозге, имеет еще один интересный аспект. Он связан с идеей «пластичности головного мозга», которая сегодня приобретает все больше сторонников в среде нейроаналитиков. С этих позиций мозг уже не рассматривается как генетически запрограммированная сущность, а описывается как совокупность структур и функций, подлежащих модуляции под воздействием жизненного опыта. Идея пластичности мозга повлекла за собой массовое увлечение ментальными тренингами и прочими практиками индивидуального совершенствования мозговых функций (интеллектуальные упражнения, диеты, прием биохимических препаратов). Это увлечение, которое широко освещается в прессе, по своей социальной направленности близко более широкой тенденции современной западной культуры, нацеленной на самосовершенствование и заботу о себе. Ментальное совершенствование и тренировка мозга в этом смысле являются не чем иным, как профилактикой деменции в пожилом возрасте, т.е. разновидностью социально ответственного поведения. В итоге «мозг проявляет себя совершенно с другой стороны – как полигон для самоконтроля и изменения Я» [O’Connor, Joffe, 2013, p. 261].

Последняя тема, которую О’Коннор и Йоффе считают существенной для осмысления нейронаучных идей в рамках их усвоения обыденным сознанием, касается социальной стигматизации. Биология мозга ассоциирует различия между социальными группами, которые отмечены тем или иным общественным клеймом (гомосексуалы; психические девианты; люди иной расы; страдающие избыточным весом; насильники, убийцы и пр.), с их нейроспецификой, не отвечающей статистической социальной и моральной норме. Считается, что такая позиция должна способствовать расширению диапазона социальной толерантности в отношении «других». Однако на практике нейробиологическая интерпретация социокультурных стигматов и их носителей как субъектов иной биоментальной организации усугубляет отчуждение в обществе, усиливает противостояние «мы» – «они» и провоцирует отверженных на борьбу за признание их равноценными членами социума. Одним из примеров этого можно считать упомянутое выше движение за признание «нейроразличий»; к тому же разряду относятся попытки оправдать наркоманию и некоторые виды психических отклонений, которые являются таковыми только в сопоставлении с социально принятой нейробиологической нормой. Как свидетельствуют эмпирические данные, биомедицинская экспликация социальных стигматов чаще всего вызывает негативную реакцию массового сознания и стремление публики дистанцироватся от опасных и непредсказуемых в своих действиях социальных групп. Лонгитюдные исследования не подтверждают и гипотезу о том, что распространение нейробиологических объяснений межгрупповой дифференциации способствует социальной толерантности [Read, Harre, 2001; «A disease like any other?», 2010].

Эмпирические свидетельства, имеющиеся в распоряжении О’Коннор и Йоффе, позволяют сделать вывод о том, что «заявления адептов нейронауки о радикальной трансформации под ее воздействием обыденных представлений о феномене Я, о других и об окружающем мире являются явным преувеличением» [O’Connor, Joffe, 2013, p. 262]. Объяснением социально-психологической устойчивости суждений и установок здравого смысла, касающихся свободы воли, индивидуальной ответственности, нравственных ценностей и психической нормы, служит их глубокая укорененность в культурных нарративах и символах западного общества, при участии которых происходит постепенная социально-психологическая инкорпорация нейробиологического знания в контекст наличных социальных представлений на фоне единичного изменения привычных смыслов.

«A disease like any other?» A decade of change in public reactions to schizophrenia, depression and alcohol dependence / Pescosolido B.A., Martin J.K., Long J.S., Medina T.R., Phelan J.S., Link B.G. // The American j. of psychiatry. – Wash., 2010. – Vol. 167, N 11. – P. 1321–1330.

Abend G. Thick concepts and the moral brain // European j. of sociology. – Cambridge, 2011. – Vol. 52, N 1. – P. 143–172.

Abend G. What the science of morality doesn’t say about morality // Philosophy of social sciences. – L., 2012. – Vol. 43, N 2. – P. 157–200.

Appiah A. Experiments in ethics. – Cambridge (MA): Harvard univ. press, 2008. – 274 p.

Axelrod R. The evolution of cooperation. – N.Y.: Basic books, 1984. – X, 241 p.

Bargh J.A., Chartrand T.L. The unbearable automaticity of being // American psychologist. – Wash., 1999. – Vol. 54, N 7. – P. 462–479.

Changeux J.P., Ricoeur P. What makes us think? A neuroscientist and a philosopher argue about ethics, human nature and the brain. – Princeton (NJ): Princeton univ. press, 2000. – X, 335 p.

Churchland P.M. Toward a cognitive neurobiology of the moral virtues // Topoi: An international rev. of philosophy. – Dordrecht, 1998. – Vol. 17, N 2. – P. 83–96.

Contemporary neuroscience in media / Racine E., Waldman S., Rosenberg J., Illes J. // Social science a. medicine. – Oxford, 2010. – Vol. 71, N 4. – P. 725–733.

Damasio A. Decartes’ error: Emotion, reason and the human brain. – N.Y.: Putnam, 1994. – XIX, 312 p.

De Brigard F., Mandelbaum E., Ripley D. Responsibility and the brain sciences // Ethical theory a. moral practice. – Dordrecht, 2009. – Vol. 12, N 5. – P. 511–524.

De Waal F. Good natured: The origins of right and wrong in humans and other animals. – Cambridge (MA): Harvard univ. press, 1996. – VIII, 296 p.

Farrah M.L. Neuroethics: The ethical, legal and societal impact of neuroscience // Annual rev. of psychology. – Palo Alto (CA), 2012. – Vol. 63. – P. 571–591.

Fehr E., Fischbacher U. The nature of human altruism // Nature. – L., 2003. – Vol. 425, N 6960. – P. 785–791.

Foot Ph. Natural goodness. – Oxford: Clarendon, 2001. – 125 p.

Foot Ph. Virtues and vices, and other issues in moral philosophy. – Oxford: Oxford univ. press, 2002. – 232 p.

Gazzaniga M.S. The ethical brain. – N.Y.: Dana press, 2005. – XIX, 201 p.

Green J. From neural «is» to moral «ought»: What are the moral implications of neuroscientific moral psychology? // Nature rev.: Neuroscience. – L., 2003. – Vol. 4, N 10. – P. 847–850.

Haidt J. Moral psychology for the twenty-first century // J. of moral education. – L., 2013. – Vol. 42, N 3. – P. 281–297.

Haidt J. The emotional dog and its rational tail: A social intuitionist approach to moral judgement // Psychological rev. – Wash., 2001. – Vol. 108, N 4. – P. 814–834.

Haidt J. The new synthesis in moral psychology // Science. – N.Y., 2007. – Vol. 316, N 5827. – P. 998–1002.

Haidt J. The righteous man: Why good people are divided by politics and religion. – N.Y.: Pantheon, 2012. – 392 p.