ЖАНРЫ

Социология: Левиафан и дитя
Шрифт:

Летописец Нестор начинает историю этой империи с рассказа о том, как призывали Рюрика и двух его братьев на царство: «Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами» [18]. Ключевые слова здесь «величина» и «порядок». Порядок в том смысле, который всегда подразумевается при оценке человеческого социума, социологически обеспечивается Законом пирамиды согласно известной триады: порядок – организованность – иерархия. Величина подразумевает высоту складывающейся пирамиды власти, и она же отсылает нас к Закону орбиталей, который не согласуется естественным образом с иерархией. Именно ради совмещения величины и порядка Россия всегда тяготела к тоталитарно-авторитарному режиму. Это - необходимое условие ее целостности, проявление гегелевской «божественной воли», а не продукт «субъективных капризов» того или иного деспотичного правителя. Закон компенсации в виде дыбы, плахи и каторги учил холопов родину любить.

На память мне приходит невеста из «Женитьбы» Гоголя. Барышня рассуждает: Вот если бы взять фигуру Ивана Ивановича, да приделать к ней голову Ивана Васильевича, да вложить в эту голову ум Ивана Кузьмича, да преобразить все это осанкой Ивана Степановича, вот получился бы красавец-мужчина. Третий век русская интеллигенция задается вопросом: Кто виноват и Что делать? И остается в полной растерянности. Как бы сложить политические органы Необъятной Родины таким образом, чтобы получился Завидный Жених, за которого она, интеллигенция, могла бы с удовольствием и чистой совестью выйти замуж?

Тысячи русских умов бьются над вопросом: как совместить необъятную родину с патриотизмом, в котором нет негодяйства, как получить цивилизованную экономику без централизации власти и бюрократии, как создать при имперском инфантилизме народа и патернализме власти гражданское общество. Не складывается одно с другим. А посему историческая роль этой русской интеллигенции сводится к брюзжанию. Брюзжала на царей, брюзжала на генсеков, ныне брюзжит на президентов. Похоже, у этой русской интеллигенции ума не больше, чем у гоголевской невесты. В Российской империи можно строить что угодно: монархизм, коммунизм, капитализм, да хоть Царство Божье с Патриархом во главе, - всегда будет одно и тоже: тоталитарное бюрократическое государство с сакральным правителем на вершине супериерархии. Святы били цари, святы были генсеки, ныне святы становятся президенты.

У Священной Империи всякая власть священна, какой бы тупой и подлой она ни была. И правитель всегда будет самодур, и бюрократия всегда будет косной, и чиновники будут казнокрады, и судьи будут презирать свой собственный Закон, и полицейские будут нечисты на руку. И тарифы на патриотизм, как и на ЖКХ, будут расти до бесконечности. Сколько нужно заплатить негодяю, чтобы он родину любил? И на сколько лет его нужно посадить в тюрьму, чтобы эта любовь в нем окрепла?

Большевики пришли к власти на анти-монархических лозунгах, но очень скоро они поняли, что если хотят сохранить и расширить Священную Империю (теперь уже коммунистическую), то им не следует подрывать сакральный авторитет власти. И тогда некоторые монархи были реабилитированы. Их список возглавил Петр 1. Согласно канонизированной истории этот царь прорубил России окно в Европу. Чем? Крепостным правом? Если он и прорубил куда-то окно, то оно смотрело в Азию, в дремучую Азию времен Ахеменидов. И по-другому в Священной Империи не могло быть!

Во все времена никак не декларированной, но по сути единственной и фундаментальной идеологией Российской империи был инфантилизм. Народ – дитя. Дети – милейшие существа, но они не самостоятельны. Русский народ – святой божий народ. Но он не разумен. Нельзя давать детям играть со спичками, нельзя русскому народу давать вольницу. Он сам себя погубит. Не проживет он без зрелых, мудрых правителей. Даже Крепостное право объясняется исключительно заботой о народе. Этот святой божий народ сделали рабом ради его же пользы.

Обратной стороной инфантилизма становится патернализм власти. Царь – батюшка, генсек – отец, а президент – старший брат. Имперские чиновники, скорее бессознательно, чем осознанно, начинают играть роль пастырей-покровителей, источающих отеческую снисходительность, а при необходимости и родительскую строгость по отношению к обществу. Государство поворачивается лицом к народу. Раз уж инфант-народ не способен сформировать гражданское общество, то власть сама готова создать Общественную палату, многопартийность, финансировать оппозицию себе (если та не посягает на Конституцию и ее гаранта).

Социологический Закон сакрализации делает любого правителя супериерархии «гением места». Так, в списке сценических амплуа герой-любовник должен быть красавцем, инженю - простаком, субретка – лукавой. Глава Российской Империи, как бы он при этом ни назывался: Царь, Генсек, Президент, – и какими бы личными качествами ни обладал – есть такой «гений места». Именно это неизбежно делает его в глазах более или менее свободомыслящих умов «злодеем места»! Он обязан быть таким. Это его «планида» (конечно же, священная). Василий Темный, Иван Грозный, Петр Страшный, Николай Палкин, Иосиф Сталин, Леонид Застойный – все «злодеи места» созданы «гением места».

Величайшей своей заслугой считает русская интеллигенция свой неизменный статус тихой оппозиции великодержавной власти, возводя свое брюзжание в ранг духовно-исторических поисков. При этом вся она или почти вся придерживается той же великодержавности. Она тоже черпает силы для компенсации своего русского комплекса неполноценности в Священной Империи, в Третьем Риме. Быть может, эти люди историю не читали? Они не знают, чем кончился Первый Рим? В этом мире не осталось ни одного римлянина. И даже латынь стала мертвым языком.

У русской интеллигенции, верной своим имперским амбициям, есть еще одно качество. После падения очередного режима, который она охотно ругала, приходит новая власть, и она тоже не вызывает у нее особой любви и разочаровывает ее все больше со временем (просто потому, что делает то, что должна делать – собирать империю в кулак, не давая ей развалиться). Последующее смирение с очередным режимом напоминает мне сцену из Пушкина в «Капитанской дочери». Там Пугачев сует свою руку в лицо Гриневу и требует: «Целуй». Юный дворянин морщится, а сзади его толкает в бок старый слуга-воспитатель и шепчет: «Плюнь и поцелуй злодею ручку». Удел русско-российской интеллигенция плеваться и целовать ручку очередному «злодею места». А что ей остается при ее великодержавности? Хотели Третий Рим? Получите Кесаря. И не говорите: кесарю - кесарево, а богу – богово. Кесарь и Бог едины.

В Российской империи конца 19 – начала 20 веков освободительное движение связывалось с неизбежным разрушением монархии как «душителя свободы». И вот монархия свергнута. Если бы большевики объяснили монархистам, что они тоже великодержавники, да еще какие – крепостники, то, возможно, и гражданской войны не понадобилось бы. Не все ли равно, кому петь: «Боже, царя храни»? Все тот же Бердяев, уже в эмиграции, став свидетелем исторической метаморфозы монархической России в коммунистический СССР при неизменном сохранении супериерархии, приходит к мистическому соборному анархизму и пишет: «Люди не только нуждаются в государстве и не могут обойтись без его услуг, но они прельщены, пленены государством, связывают с ним мечту о царстве. И в этом главное зло, источник рабства человека» [19].

Религия мешала коммунистам просто потому, что она была им конкурентом. У них был свой бог – коммунизм, возведенный в ранг исторической истины, свой вечно живой мессия – вождь в Мавзолее, свой храм – КПСС. Но когда коммунистическая идея перестала обслуживать Империю, новая власть быстро приблизила к себе церковь для ее обслуживания. РПЦ великодержавна не менее, чем КПСС. Лозунг «Каина дети! Бога разбейте!» становится протестным девизом тех, кому христианская великодержавность кажется отвратительной. Ведь и Священный синод предал Толстого анафеме за то, что он подрывал устои Священной империи, защищая раскольников и дезертиров. Если Бог ответственен за своих верующих, если он заодно со своими официальными жрецами и пророками, то да здравствует атеизм!

Поделиться с друзьями: