Чтение онлайн

Переход к демократии – это процесс, в ходе которого перемены претерпевают не только элементы существующей системы, но и главные акторы изменений, а также общество, которое отчасти эти изменения порождает, а отчасти является их объектом. В максимальном упрощении могут быть выделены следующие стадии указанного процесса [28] .

1. Начальная стадия, в которой трансформационные процессы оказываются запущенными в ход. Начальную стадию удается лучше описывать в категориях трансформации, чем перехода к демократии, ибо уже известно, что старая система подвергается распаду, но результат этого процесса даже в самом лучшем случае не совсем ясен. Трансформационная сила [29] данного процесса характеризуется его способностью преобразовать ancien r'egime (старый порядок. – фр.) в новую систему (не предрешая, какой эта система окажется).

2. Межсистемная стадия, на которой старая система перестает функционировать, а основные конструкции новой системы лишь создаются. Если эти конструкции указывают на то, что из данного изменения может родиться демократическая система, то данную стадию – так же как и следующую – лучше удается описать в категориях перехода, чем трансформации.

3. Стадия консолидации, на которой новая система стабилизируется, а действующие в ней обязательные правила игры являются практически единственным доступным в публичной жизни способом проявления различных интересов и ценностей.

Начальная стадия характеризуется острым легитимационным дефицитом старой системы, массовым отказом от лояльности перед институтами и правилами игры прежней системы, а также появлением гражданского протообщества в форме слабо структурированных общественных движений (или одного-единственного движения, объединяющего все виды протеста), которые явным образом выражают этот отказ от лояльности перед старой системой и переносят свою лояльность на контрэлиту. Старая система уже не только не способна себя воспроизводить, но даже ее повседневное функционирование нарушено до такой степени, что, в принципе, единственным способом избежать хаоса является либо возникновение другой системы, либо насильственная реставрация правил и логики прежней системы.

Межсистемная стадия характеризуется двумя существенными свойствами: 1) правила игры неясны, а граница между позволительным и недозволенным зыбка; старые правила игры еще действуют – благодаря инерции (правда, их выполняемость уже невелика), тогда как новые правила игры пока не только не усвоены политиками и обществом, но даже еще не до конца установлены и определены; 2) общественное движение, составляющее политическую базу контрэлиты, начинает дифференцироваться: какая-то его часть претерпевает демобилизацию, а ряд активных до сих пор членов движения отходит от дел и отступает в пространство частной жизни, в то время как другая часть подвергается плюрализации и институционализации или в форме политической партии, или же в форме какой-нибудь организации, функционирующей в пределах гражданского общества. Среди значительной части тех, кто отступил либо маргинализировался, доминирует состояние аномии, или, иначе говоря, аксиологической дезориентации, а также страх перед неопределенностью завтрашнего дня и в целом разочарованность последствиями изменений (Kolarska-Bobi'nska, 1992).

Стадия консолидации демократии характеризуется следующими чертами и свойствами:

1) новые правила игры уже настолько распространены и интернализированы (усвоены и привиты), что становятся практически единственным регулятором взаимоотношений не только на макроуровне (институты государства), но также на мезоуровне, т. е. на среднем уровне (в пространстве деятельности гражданского общества);

2) новая система легитимирована – по меньшей мере в том смысле, что попытки мобилизовать поддержку для альтернативной системы (и альтернативных правил игры) не находят сколько-нибудь существенной поддержки ни в гражданском обществе, ни в ранее демобилизовавшейся части широких масс, которые ушли от активной деятельности и отступили в частную сферу;

3) взаимоотношения между институтами демократического государства и разнообразными ветвями, ведомствами и подразделениями гражданского общества эволюционируют от антагонистических к неантагонистическим.

Демократия вместе с ее процедурами становится на стадии консолидации – если воспользоваться метафорой Линца и Степана (Linz, Stepan, 1996: 5) – «единственной игрой в городе». Правила игры, кодифицированные в конституции, делаются нормативным фундаментом всей системы, а также регулируют функционирование государства и гражданского общества, равно как и принципы участия граждан в публичном пространстве. Эти формальные правила игры, если их не сопровождают явления институционализации неформальных правил игры, скрывающихся за фасадом демократических институтов, признаются правомочными не только в писаном праве, но и в убеждениях тех индивидов, которые активизируются в публичном пространстве. Если все указанные требования соблюдаются, то демократию можно признать консолидированной, а переход к демократической системе – завершившимся успехом.

Однако, как пишет О’Доннелл (O’Donnell, 1997: 46), «многие из новых полиархий не страдают отсутствием институционализации, но концентрация только на в высокой степени формализованных и сложных организациях не позволяет нам заметить небывало влиятельные неформальные, а иногда скрытые институты: клиентелизма и, более общо, – партикуляризма». Стоит помнить об указанном предостережении, ибо эти неформальные, а иногда и институционализированные, но скрываемые от общественного мнения связи и структуры создают «плодотворную почву» для разнообразных патологий публичной жизни (о них пойдет речь в последней главе). В тех странах, которые вышли из коммунизма и успешно завершили переход к демократии, консолидация системы «подтачивается» двумя способами. С одной стороны, мы имеем дело с инерцией навыков и неформальных связей, сформированных еще предыдущей системой. С другой – со стратегиями функционирования в новой системе, сформировавшимися в ходе межсистемной стадии (когда новые правила игры лишь формировались, а их соблюдение и проведение в жизнь были слабыми). Данные стратегии, которые на межсистемной стадии оказывались для разнообразных групп интересов эффективным способом достижения частных целей (особенно на стыке политической и экономической сфер), по-прежнему продолжают присутствовать и на стадии консолидации демократии. Они заключаются в «обходе» формальных правил игры – в убеждении, что сильные связи с сегодняшней властной элитой обеспечат возможность избегать дисциплинарных и уголовных санкций. Как следствие, это ведет к явлениям коррупции в сфере государственных институтов, на промежуточном уровне – к торможению эволюции от клиентелизма к гражданству, а на микроструктурном уровне – к широкой распространенности убеждения в том, что формальные правила игры представляют собой фасад, за которым люди власти и денег реализуют свои частные интересы за счет общего блага.

Существует много аргументов в пользу того, что место, занимаемое индивидом в структуре, существенным образом обусловливает формы его поведения, его действия и поступки (или их отсутствие) в публичной жизни. Другими словами, вхождение в сферу публичной жизни в роли гражданина, а также демонстрация в рамках этой роли определенных установок и вариантов поведения связаны с тем, что человек занимает определенное общественное положение либо место на лестнице социального неравенства. Разумеется, это наблюдение нельзя назвать новым. Марксов тезис, гласящий, что бытие определяет сознание, равно как и более тривиальная разговорная формулировка, что «точка зрения зависит от точки сидения» [30] , представляют собой лапидарные выражения того интуитивного соображения, что люди не только обладают разными взглядами и проявляют разные варианты поведения в зависимости от того, богатые они или бедные, просвещенные или необразованные, правящие или управляемые, а также что людям помимо этого свойственна тенденция менять вышеупомянутые взгляды и поведение под воздействием своих перемещений в рамках социальной структуры.

Приведенный только что тезис будет главной проблемой данной главы. Однако уже теперь есть смысл сделать одну оговорку. А именно что взаимозависимости между позицией в социальной структуре, с одной стороны, и установками и вариантами поведения, проявляющимися в сфере публичной жизни, – с другой, не имеют характера четкой математической функции. Одним словом, мы не способны на основании места определенного человека в социальной структуре наверняка и безошибочно предвидеть его возможные публичные установки и варианты поведения. А способны мы только с некоторой вероятностью, поддающейся вычислению на основании эмпирических исследований, ожидать от него, например, определенных политических предпочтений или же типов поведения в публичной жизни. Однако указанная вероятность настолько высока, что стоит исследовать и описывать эти взаимоотношения и зависимости. Кроме того, влияние места в социальной структуре на установки и формы поведения в публичной жизни не носит автоматического характера еще и в том смысле, что оно сопровождается сложным психосоциальным механизмом, действие которого тоже формируется под воздействием многих факторов, а это вносит в упомянутую зависимость или взаимоотношение дополнительный элемент неопределенности.

Обсуждение данной проблематики начинается с введения основных понятий. Прежде всего, мы приведем определения самой социальной структуры, а также определения общественного класса и статусной позиции; обсуждению подвергнется также проблематика горизонтальной и вертикальной социальной мобильности. Кроме того, будет уточнено понятие социального неравенства и его видов.

Какие-то разновидности неравенства порой трактуются как несправедливые, другие – как справедливые. Более того, совершенно одинаковые виды неравенства могут рассматриваться одними как справедливые, а другими – прямо противоположным образом. Оценивание неравенства в категориях социальной справедливости не только представляет собой очень частое явление, но и вместе с тем служит одним из самых сильных мотивов, склоняющих людей к активности в публичной жизни. Эти индивидуальные оценки формулируются с опорой на те или иные принципы социальной справедливости. Указанные принципы – так же, впрочем, как и вытекающие из них оценки – бывают самыми разнообразными и иногда коррелируют с позицией индивида в социальной структуре. Другими словами, влияние, оказываемое расположением человека в определенном месте социальной структуры на его взгляды и поведение в публичной жизни, не носит ни механического, ни прямого, непосредственного характера. Посредничающим фактором выступает здесь – как я уже сказал – сложный психосоциальный механизм, о котором пойдет речь в последующем тексте данной главы. Однако можно уже теперь сказать, что элементами этого механизма являются как индивидуальные, как и групповые определения социальной справедливости, а также произрастающее на этой почве явление относительной депривации.

Виды и формы социального неравенства будут обсуждены в трех измерениях: политическом, социальном и экономическом. Я выделяю именно эти три измерения социального неравенства, ибо у их оснований скрывается гипотеза, что каждое из названных измерений содержит такие виды неравенства, последствия которых для формы публичной жизни несколько отличаются, причем эти отличия настолько существенны, что было бы трудно их игнорировать.

Формы неравенства, выступающие в определенном обществе, зависят, естественно, от формы его социальной структуры, степени ее модернизации, а особенно от размеров и степени консолидации среднего класса. Отсюда же берет свое начало большинство социальных размежеваний, которые, в свою очередь, структурируют публичную сцену. Однако социальная структура и распределение разных видов неравенства служат почвой не для всех социальных размежеваний. Потому что бывают такие размежевания, которые являются существенными осями, структурирующими акторов публичной жизни, но которые вместе с тем идут как бы поперек социальной структуры и, следовательно, у них нет с ней отчетливой корреляции (например, таковы размежевания аксиологического характера). Подобные размежевания тоже надлежит учесть в описании, если картина факторов, структурирующих публичную жизнь, должна быть в достаточной мере полной.