Чтение онлайн

наш единственный портретный сеанс. Нужен был хотя бы

минимальный материал, сделанный с натуры, а сам портрет я

собиралась писать там, где временно остановилась.

Александр Лазаревич немножко нервничал. Он сомневался, что

правильно одет и хорошо причесан. На нем была рубашка, а

сверху теплая шерстяная кофта. Отросшие пряди легких белых

волос колыхались вокруг головы, словно тонкие перья. Я

заверила, что все прекрасно. Он был таким, каким мог быть

только он - это все, что было нужно.

Сеанс проходил в его комнате. Я усадила его на середину, против

окна. Мы почти не разговаривали. Постепенно он перестал

смущаться и почувствовал себя свободнее. Позировал он

добросовестно, стараясь не двигаться, хотя я разрешила и

шевелиться, и даже говорить. Он сидел тихо, чуть покачиваясь,

иногда улыбка - задумчивая, печальная – появлялась на его лице.

Вообще-то меня, как художника, давно интересуют

исключительно музыканты, причем музыканты в действии – во

ВЗАИМОдействии с инструментом. Обязательность присутствия

в картине музыкальных атрибутов не просто указывает на

профессиональную принадлежность, но задает особое смысловое

направление, многослойность содержания. Музыкант с

инструментом сам превращается в инструмент.

Здесь все обстояло иначе. Человеческая, композиторская природа

Александра Лазаревича, виртуозно отточенная работой сознания

и органично проявленная во вне, обладала такой

самодостаточной музыкальной выразительностью, что любое

дополнение выглядело бы натяжкой. Он был сам – прекрасной

работы музыкальный инструмент, чуткий, тонкий, богатый

обертонами.

Я успела сделать несколько набросков углем, и мы прервали

работу: Александр Лазаревич утомился, я и сама чувствовала

обморочную слабость. Решили, что продолжим в другой раз,

однако, удобного случая для этого так и не нашлось, и мне

пришлось довольствоваться своими первоначальными

прикидками.

* * *

Я приколола наброски к стене, водрузила на мольберт

заготовленный холст на подрамнике и довольно бодро

приступила к делу. Тогда мне и в голову не приходило, что эта

желанная работа может обернуться длительной пыткой.

На то, чтобы написать портрет, ушло почти четыре месяца – это

вместо какой-то пары недель, как я предполагала. И все это

долгое время меня не оставляло удручающее чувство

собственного бессилия. Ну как, скажите на милость,

материализовать тонкую душевную отточенность с ее опасной

хрупкостью и, одновременно, несокрушимой стойкостью?

* * *

Всякая живописная, художественная дерзость была здесь

бесполезна и неоправданна. Меня поработило мое же

благоговение перед совершенством реального образа, полного

высокого очарования: как бы полностью изжитое тело и почти

один обнаженный дух. Живая волшебная субстанция: смесь

умудренности и наивности, искушенности и чистоты,

доверчивости и язвительности, мягкости и беспощадности.

Казалось, невозможно избежать огрубления, обобщения, которые

в этом случае были равносильны варварству, даже кощунству. Я

хорошо сознавала, что изображение полностью удовлетворяло бы

меня, только если бы оно могло само, своей волей проявиться на

холсте, сохранив живую трепетность модели. Моя же задача

состояла лишь в том, чтобы дать этому осуществиться, по

возможности не препятствуя таинственному процессу.

Когда приходится иметь дело с натурой, я всегда иду от

сущности, от внутренней основы – ей надлежит покорить,

пленить меня настолько, чтобы пульсация ее жизни сделалась для

меня осязаемой, как моя собственная.

Принявшись за портрет, я сразу оказалась в тупике. Малейшее

прикосновение кисти моментально меняло всю картину, лицо на

холсте претерпевало невероятные превращения. Их

контрастность обескураживала. Я начала бояться своевольного

изображения. Оно отказывалось слушаться, оно хотело жить

своей собственной жизнью, полной капризов и причуд. Лицо

внезапно становилось сердитым или почти бессмысленным, а

порой вдруг приобретало плоское обывательское выражение. На

нем попеременно проявлялись подавленность, страх и, наоборот,

надменность и самодовольство.

Часами я затравленно кружила вокруг мольберта, не в силах что-

либо предпринять. Лицо с портрета преследовало меня, как

кошмар, где бы я ни находилась. Оно проживало самые

противоречивые фазы. Живость, усталость, любопытство,

неприязнь, насмешка, равнодушие – и безграничная скорбь. Мне

никак не удавалось его усмирить, оно прятало как раз то, что я

искала с отчаянным упорством. Это становилось совершенно

невыносимым, временами я начинала ненавидеть портрет – за его

власть надо мной, за неповиновение, наводившее на мысли о

колдовстве или порче.

Мольберт стоял в комнате, наискосок от входа, прямо под

дурацкой люстрой – свет был плоский, невыразительный и очень

неудобный. В прихожей, куда выходила дверь, висело на стене

зеркало. Как-то, собравшись на улицу и одевшись, я подошла к

зеркалу и содрогнулась от ужаса, увидев отражение портрета за

распахнутой дверью – это был полный провал. Меня подмывало

подойти к телефону и одним звонком прекратить пытку,

сообщив, что портрет не удался, и я оставляю всякие дальнейшие

попытки. Уверена, ко мне никто не стал бы относиться хуже!

Так или иначе, зловредному розыгрышу пора было положить

конец. Я не могла больше решать этот ребус в одиночку. Портрет

надо было спасать.

* * *