Чтение онлайн

– Я, правда, не охотник, но компанию могу составить.

Минут через тридцать мы отправились в поле. Вдалеке синел лесок.

– Недавно я бродил здесь с ружьишком, - сказал Иван.

– Убил?

– А как же!

– Ноги и время? Здесь небось ничего нет, всю живность война распугала.

– Ну, это вы зря.

Свернув в кустарник, тянувшийся вдоль лощины, мы заметили стаю куропаток. Я прицелился.

– Далековато, не попадете, - предупредил Литвинюк.

– Попаду. На спор с Ильей Чумбаревым в карманные часы с двадцати пяти метров угораздил. С тех пор Илюшка ходит без часов.

– Ну что же, стреляйте.

Я спустил курок. На снегу затрепыхалась куропатка. Выстрелил еще. И снова удачно.

– Теперь ты стреляй, комсомол.

Литвинюк прицелился. Раздался выстрел. Еще одна куропатка! Остальные разлетелись. Подобрав трофеи, мы пошли дальше.

– Мне под Сталинградом Поселянов рассказывал, как в детстве он индюков руками ловил, - вспомнил Литвинюк одну из шуток лейтенанта.

– И что же?

– А то, что добыча у него побогаче нашей была. Заберется, как он говорил, в чужой сарай, где индюки на жердях сидят, возьмет грабли и толкает снизу крайнего. Индюк с жерди - на грабли, а Поселянов с граблей его да в мешок. Второй индюк занимает место первого. Поселянов и второго в мешок... Да, вздохнул Иван, - умел адъютант байки рассказывать...

– Почему умел? Он и сейчас умеет.

– Но ведь Поселянов погиб...

– Нет, Ваня, не погиб. Говорят, недавно его видели. Правда, шел он под конвоем. Но я думаю, что это какое-то недоразумение. К немцам он мог попасть только в бессознательном состоянии. А теперь вот освободили его вместе с другими. Разберутся, я уверен.

– В таких случаях Саша Денисов говорит: Доказывай, что ты не верблюд. Пока разберутся, война кончится. Но я думаю, что честь человеку нужна не только во время войны...

– Правильно думаешь, комсомол. Разговаривая, мы углублялись в заросли кустарника.

Неожиданно, почти из-под самых ног, вылетела большая птица. Оторопев от неожиданности, мы остановились.

– Фазан!
– крикнул Литвинюк.

Да, это был фазан. Искали мы его минут двадцать, но так и не нашли. Решили пойти через косогор в другой перелесок. Вскоре на возвышенности заметили зайца, пересекавшего дорогу. Иван вскинул винтовку и сказал:

– Первым стреляю я, вторым вы.

Прогремел выстрел. Литвинюк побежал к своей добыче и спустя минуту поднял за уши длинного зайца.

– А вы говорили, что я не умею стрелять!
– торжествовал Иван, хотя я вовсе не говорил этого.

К концу охоты и мне повезло. Домой мы возвращались с богатой добычей. Но трофеи не радовали: думалось о нелегкой судьбе лейтенанта Поселянова...

Адъютант эскадрильи Михаил Трофимович Савченко объявил, что все, кто свободен от полетов, могут идти в баню.

– Но не очень торопитесь, - добавил он.
– Пока воды привезут, нагреют ее, пройдет часа два. Так что успеем пешочком дойти. А по пути кто молочка попьет у какой-нибудь хозяюшки, кто у шинкарки к пузырьку приложится.

Ребята засмеялись.

– А далеко эта баня?
– спросил Саша Денисов, только что возвратившийся с боевого задания вместе с другими летчиками.

– Туда километра три, оттуда - четыре, - не моргнув глазом, ответил Савченко.
– Чего, чего зубы скалишь?

– Да ведь у тебя получается, как у того, кто осла мерил. От головы до хвоста два метра, а от хвоста до головы - три, - хохотнул Саша.

– Чудак человек. Я рассчитываю с остановкой. После баньки надо как следует отдохнуть. Вот Гагин был когда-то пожарником, он толк знает в отдыхе. Если сядет - его домкратом надо поднимать.

В другое время младший лейтенант нашелся бы что ответить, но после разбора последнего вылета он был мрачен, неразговорчив.

Шумной толпой мы двинулись в баню. Кто-то запел:

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят...

Компания дружно поддержала:

Любимый город в синей дымке тает,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд...

Мы с шумом ввалились в предбанник. Пахло свежей соломой, которой был выстелен пол. По обе стороны от входной двери рядком лежали шайки. Вкусно пахло парным духом и березовыми вениками. Шутя друг над другом, ребята раздевались и, сладко покряхтывая, ныряли в клубящийся пар.

Плеск воды, свист веников, шум, смех.

– А ну, наддай парку!

– Пар костей не ломит, можно и прибавить.

– Саша, похлещи-ка... Эх, хорошо!

– Кваску бы после такой баньки.

– Зачем же кваску? Савченко обещал горилки!

– Врет он, - вздохнул Денисов.

– Я отродясь не врал, - откликнулся адъютант.

– Эй, кто там на верхотуре? Слезай, а то запаришься до смерти.

– Так, та-ак... Теперь давай я похлещу веничком по твоей спине...

Разомлевшие, довольные баней, мы возвращались домой уже в сумерках.

В одном из домов, где размещались люди батальона аэродромного обслуживания, послышались звуки гармони.

– Танцы!
– догадался Коля Крючков и первым ринулся в дом.

Танцевал он хорошо, особенно любил комические танцы. Когда мы вошли, Крючков уже отплясывал что-то замысловатое, потешное. Посидельщики смеялись, прихлопывая ладонями в такт гармоники.

Потом начался веселый гопак. Крючкова поддержал Илья Чумбарев, за ними пошли остальные. А когда гармонист перешел на белорусскую мазурку, круг оказался пустым: никто танцевать не умел.

– Эх вы, медведи!
– Николай поправил прическу и пригласил полкового врача, красивую стройную женщину лет двадцати пяти, с быстрыми, горящими синим огнем глазами. Ее светлые толстые косы были уложены короной.

Все любовались стремительной парой умелых танцоров. Старший лейтенант улыбалась мило и естественно. Должно быть, в эти минуты она вспоминала довоенную пору, выпускной бал в институте, веселых и беспечных друзей-медиков.

Николай тоже улыбался, изредка что-то шептал своей красивой напарнице.

Мы уже отдыхали, успев добрым словом вспомнить ушедшего на повышение доктора Цоцорию, поговорить о докторше, заменившей его, незлобиво посплетничать о ней и Крючкове, запропастившихся куда-то после танцев, когда вошел Николай.

– Ну и как?
– хихикнул Гагин.

– Эх, ты!
– насупился Крючков.
– С ней поговорить, пройтись - любо-дорого, а ты...

– Ладно, я пошутил.

– Шутить тоже надо умеючи, - уже миролюбивее сказал Николай и стал раздеваться.

Балюк потушил огонек лампы и, нырнув под одеяло, вполголоса проговорил: