Чтение онлайн

Дара пришла, когда академик доедал и допивал вторую порцию.

— Сейчас закажу еще! — он позвал бармена, ощущая резкий прилив радости. — Так долго ждал!.. И чувствовал себя неуютно.

— Ничего не нужно, — по-прежнему холодно сказала она. — Если ты сыт, идем в зал ожидания. Там полно свободных мест.

Они нашли два не совсем растерзанных кресла в дальнем углу у окна и сели. Дара вытянула ноги и незаметным движением расстегнула молнии на сапогах: она устала, но не показывала виду.

— Мне пришлось купить вертолет, — положила голову на спинку кресла. — Сейчас механики ставят дополнительные баки… Вылетаем, как только закончат работу.

Он постепенно переставал чему-либо удивляться — если можно купить город, почему бы не купить вертолет?

— Надеюсь, вместе с пилотом? — в шутку спросил Насадный, разогретый коньяком и ее возвращением.

Она не ответила, опустила веки, и академик замолк, помня, что в такие минуты нельзя отвлекать. Он знал, что Дара не спит, не дремлет, а находится в некоем самоуглубленном, отвлеченном от мира состоянии, вроде медитации; он не хотел даже вникать в то, что с ней происходит, сознавая, что все равно не сможет объяснить себе природу ее существования. Пока Насадный воспринимал спутницу как явление аномального характера, закрытое для понимания: есть же на свете вещи, не подвластные разуму, например, пророческие сны, египетский сфинкс или тот же забытый сад, где он жил в эвакуации. И нет смысла проникать в тайную их суть, дабы не исчезло очарование жизнью. Он сидел рядом и вспоминал, как впервые увидел Дару в этом порту, и коньячное тепло, разбегаясь по крови, обращалось в жар. Ему хотелось погладить ее руку, безвольно лежащую на колене, однако, боясь вывести спутницу из «медитации», он делал это мысленно и все равно ощущал прикосновение. При этом пальцы Дары чуть подрагивали и глубже вжимались в пушистый мех норковой шубки, как бы если он гладил руку на самом деле. Увлеченный этой необычной и притягательной игрой, он перевел взгляд на лицо и так же мысленно провел ладонью от виска вниз по щеке — она отозвалась и сделала движение, словно хотела прильнуть к его руке. Плотно сжатые губы ее порозовели и чуть приоткрылись — точно так же, как когда она шила Насадному амулет.

И вдруг ее шея расслабилась, голова склонилась чуть набок и вниз, отчего высокая соболья шапка соскользнула с волос и свалилась академику на руки. Состояние «медитации» перешло в сон, причем такой глубокий, что она ничего не почувствовала, когда Святослав Людвигович попытался надеть шапку. И тогда, с оглядкой, по-воровски, он прикоснулся к ее руке, взял пальчики в ладонь и ощутил легкое жжение и покалывание, исходящее от них. В это время из-за зеленой сетки, как из джунглей, вышел человек в белой униформе — то ли охранник, то ли какой-то чин — медленно прошелся по залу, метнув несколько раз взгляд в их сторону, сказал что-то бармену и так же степенно уплыл за свой занавес. В тот час в аэропорту Латанги было на редкость пусто: за спиной, ближе к буфету, сидели две долганки в малицах, в углу спал волосатый бродяжка да бармен убирал столики. И теперь академик боялся, что посадят какой-нибудь транзитный борт, навалит народу и исчезнет это удивительное, чарующее состояние возле спящей женщины.

Как раз произошло то, чего боялся: через несколько минут после того, как униформист из райских кущ «Белого братства» исчез за сеткой, громко хлопнула дверь и в зале очутился типичный загулявший северянин в дохе нараспашку, унтах и шапке, болтающейся за спиной на завязках. Шаркающей походкой он выбрел на середину зала, обвел его мутным взглядом и громко спросил бармена:

— Эй, виночерпий! А русских телок сегодня нема?

Талабайки засуетились, засмеялись, и лишь сейчас академик понял, что проституция докатилась и до этих суровых просторов.

— Нема, — отозвался бармен, убирая стойку. — Возьми этих олениц…

— Да не хочу я! Надоели! — загрохотал клиент. — От них псиной несет!

Насадный осторожно встал и, мягко ступая, подошел к северянину.

— Сбавь на полтона, приятель, — посоветовал тихо. Тот отступил назад, смерил взглядом академика.

— Тебе чего, мужик? Вали отсюда!

Открыв принцип действия «Разряда», он одновременно открыл природу человеческой ярости и гнева: душа ему представлялась перепускной камерой, куда поступал невидимый летучий газ возмущенных чувств, смешивался там с энергией физической силы, и когда сознание обращалось в электрическую искру, происходил взрыв.

Сейчас он опасался разбудить Дару и старался остудить голову.

— Рот закрой! Женщину разбудишь.

— Чего? — северянин глянул в глубь зала и заметил разбросанные по спинке кресла волосы Дары. — Твоя баба? Сдай на пару часов?

Академик не удержал искру — врубил по челюсти так, что захрустели собственные пальцы, и пьяный жлоб упал навзничь, задрав ноги. Бармен встал в стойку, из джунглей выглянул униформист, а долганские ночные бабочки сложили крылышки и замерли.

— Еще раз вякнешь — пасть порву! — шепотом пригрозил Насадный на понятном северянину языке.

— Ну, бля, мужик!.. Труба! — тот встал на ноги, в руке щелкнул выкидной нож. — Мочить буду!

В этот миг Насадный вспомнил об автомате, но сумка была слишком далеко — попробовал оторвать ближайшее кресло: северянин надвигался совершенно трезво, мягко и играющее лезвие ножа в руке напоминало змеиный стреляющий язык. Академику вспомнился Кошкин и чеченец, зарезанный в этом зале…

Но вдруг этот неотвратимый таран замер, будто остановленный невидимым ударом в лоб, мгновенно ослаб, выронил нож и повалился на колени. Искаженное гримасой ужаса лицо его застыло в маску, покрылось испариной, трясущиеся руки лапали грязный пол. Извиваясь, с утробным булькающим звуком, он пополз задом к входной двери, и тогда академик оглянулся…

За его спиной чуть поодаль стояла Дара с рукой, поднятой на уровень лица. Она была прекрасна, грозна и источала какой-то льдистый и одновременно обжигающий свет, от которого в глазах наворачивались слезы.

Северянин уполз за дверь, впустив облако пара: на улице морозило…

— Прости, я заснула, — неожиданно виноватым тоном произнесла Дара. — Почему-то расслабилась…

— Это я сделал, — признался академик и подняв нож, закрыл лезвие. — Возьму на память…

— Что — сделал?..

— Усыпил тебя, — улыбнулся он, смаргивая слезы. — Ты не спала трое суток…

Тон ее мгновенно изменился, пахнуло холодом.

— Больше не смей. Я не могу оставить тебя без прикрытия. Видишь, что получилось?

— Что же, теперь мне все время сидеть за твоей спиной? Под твоей крышей?

— Ты пока еще беззащитен.

— Но почему? — он пошевелил разбитыми пальцами, сжал кулак.

— Потому что Странник, — отрезала Дара. — А все странники беззащитны и уязвимы… Но ты станешь Варгой. Я вижу твою судьбу!

В тот момент, когда охранник Конырева вручил ему ключи и документы, Зимогор не оценил замысла богатенького приятеля и не почувствовал, что значит конь для мужчины. Но когда вечером, приняв дела старшего инженера, подошел к своему дому и увидел вишневую «девятку», вдруг услышал ржание горячего жеребца. Два часа кряду он гонял машину по московским улицам, часто нарушая правила и совсем забыв, что нет при себе удостоверения водителя.

И удовлетворенный, расчувствовавшийся, полетел в офис к Славке. Тот сидел за своим столом и разговаривал с молодым негром: на заправках Конырева работали исключительно африканцы, набранные из Института имени Патриса Лумумбы или просто с улицы. С одной стороны, он выглядел абсолютным противником расизма, с другой выражал его крайнюю степень.

— Пусть черные обслуживают белых, — говорил Шейх, когда ему задавали специфические вопросы. — Я не хочу унижать русских рабским трудом.

В то время русские просто ходили безработными и голодали…

Конырев мгновенно выгнал негра из кабинета, кивнул в его сторону.

— Неплохой пацан. Хотел купить заправку. А деньги, стервец, заработал на наркоте и сутенерстве. Черными девками торговал и героином. Как ты считаешь, продать ему? Или нет?

— Спасибо за тачку, — сказал Олег. — От души.