Чтение онлайн

Идут строевые занятия, стоит Иван в шеренге, каблуки вместе, по команде «Ровняйсь!» старается видеть грудь четвертого от себя человека, а пятого не видеть. От шеренги до шеренги три шага, при ходьбе строем всей ротой пыль поднимается столбом, лезет в рот, в глаза, но привыкли солдаты, строя не ломают, шага не сбивают.

Беглому шагу учили постоянно: прыгали через канавы, через плетни переваливались, взбегали на пригорки с ружьем наизготовку. На бегу шеренга ломается, часть солдат отстает, а тут команда «Коли!». Делает Иван шаг вперед, досылает выпадом штык перед собой в пустоту, а сам думает: сзади бы кто не споткнулся, не достал бы штыком — бывало и такое.

Кажется, и дышать-то уже нечем, пот заливает глаза, рубаха давно — хоть отжимай. Наконец команда: «Стой!» Можно утереть лицо, отдышаться.

Учить штыковому бою начали еще со второй половины мая. Сначала рассказали, в каких случаях, для чего идет в дело штык: «Не отступил враг после наших залпов — на него в штыки, в ход идет и приклад». Затем опытные унтер-офицеры занимались с каждым отдельно, разучивали стойку, выпад.

Заставляли молодых солдат наносить удары метко, в нужное место. Не раз и не два ходил Иван на чучело, что было насажено на шест. Покажет унтер своим штыком место на чучеле — попадай куда велено. Целится Иван в «брюхо», наносит удар резко и тут же, как положено, выдергивает штык, чтобы «раненый» противник не успел достать шашкой или штыком.

Еще учили биться, а не отбиваться, уходить, уклоняться от выпадов врага, заканчивать схватку одним метким ударом, тело сбрасывать со штыка резко и снова быть готовым отразить нападение.

Особо обращали внимание на то, как оборониться штыком от всадника, уйти от удара его шашки — в бою бывает что и башку могут снести.

Снова и снова на строевых занятиях повторяли ружейные команды «на плечо», «к ноге», унтер-офицеры показывали, как приветствовать «по-ефрейторски»: приклад у ноги, правая рука резко отводит ружье в сторону.

Ружье Ивану стало привычным, родным, с закрытыми глазами мог он теперь отличить свое от других, казалось бы, таких же. В общем, постигал рекрут военную науку. Однако и грамоте по возможности не забывал учиться, пытался складывать слова, но читать пока не получалось. Впрочем, читать в казарме, в общем-то, и нечего было, лишь у нескольких солдат в батальоне имелись книжки, сильно потрепанные, в бумажных обложках.

В часы отдыха читали их грамотные солдаты, другие, кому интересно, усаживались вокруг, слушали, смотрели картинки. В книжках этих — сказки про королевичей и небылицы всякие. Чудеса, а все понятно.

Слушал Иван, вспоминал детство, родной дом, бабушку, ее сказки...

Иногда все же заедала тоска, тогда уходил он куда-нибудь подальше, садился на высохшую под жарким солнцем траву, однако воли себе не давал, держался: знал, что случалось не выдерживал солдат тоски по дому и того, что называли дядьки «оболванить лоботряса» — когда неумелого или нерадивого могли не то обругать — кулаком поправить (да это еще отеческим наказанием было!). В такие моменты словно не слышал рекрут приказов командира и не исполнял их, а то и вовсе бежать пытался. Непослушание или побег карались гораздо более сурово — розгами. Розги хотя и были делом обычным, наказанием считались позорным.

Слышал Иван и о шпицрутенах, когда под хлесткими ударами гибких, тонких прутьев прогоняли провинившегося сквозь строй, а число тех ударов бывало до тысячи и более. После особо жестокого наказания за преступление закона — при нескольких тысячах ударов — выживали редко. Зачастую гроб бедняге готовили заранее, и стоял он здесь же, у всего строя на виду.

К августу месяцу если и не стала молодежь (а тогда это считалось обидным прозвищем) настоящими солдатами, но многому уже научилась. Батальон начали готовить к смотру, ожидался он в конце летних учений.

Еще семь потов сошло с Ивана. Наконец отправили батальон из Славянска, и вот не доходя до Бахмута, чуть южнее, расположилось воинство поротно в палатках, которые само же поставило верстах в трех от ближайшего села. Задымили костры (дрова заготовили заранее и так же, как палатки, привезли с собой).

На позиции артиллеристы установили несколько пушек, помогали им солдаты резервных батальонов Тенгинского и Навагинско-го полков. Из пушек на учениях палили холостыми — приучали новичков к пушечному бою. Несколько раз под командованием офицеров ходили в атаки, палили из ружей (опять же холостыми), а потом бросались в штыки — место расположения противника обозначали кустарник да высокая трава. В колючем кустарнике, который велено было пройти сквозь, ободрались и исцарапались изрядно, до крови и без вражеских штыков.

За учебным боем, как заранее всем сказали, наблюдали командир резервной бригады полковник Румянцев и офицеры Штаба.

Обедом в лагере кормили сытнее, чем в казармах батальона. Может, так и задумали командиры — при каждодневных усиленных занятиях поддержать силы резервистов, а может, на глазах начальства воровать было не с руки.

В последние дни августа батальоны резерва в полной боевой выкладке, с офицерами во главе, прошли маршем перед высоким начальством, исполнили по команде равнение, отвечали, как положено, на приветствия. Здесь не дай Бог споткнуться, сбиться с шага, виноват один — накажут всех. В одной роте так и случилось, построили потом рекрутов в ряд, и по команде справа налево одарили солдатики друг друга зуботычинами, а унтер-офицер следил, чтоб били исправно, без лени, со всего плеча... Таким, слава Богу, «отеческим» наказанием окончилось для той роты обучение в резерве.

В конце августа пришел приказ: солдат из батальонов резерва отправить маршевыми ротами в полки Кавказского корпуса.

КАВКАЗСКАЯ ЛИНИЯ

Никогда не презирайте... неприятеля. Преследуйте денно и нощно, пока истреблен не будет... Недорубленный лес снова вырастает.

А. Суворов

Первое... искусство есть в том, чтоб у сопротивных отнимать субсис-тенцию. Нет... денег, из чего возмутители будут вербовать чужестранных? И гультяев нечем будет кормить.

А. Суворов

Ни Иван, ни его товарищи молодые солдаты, которых в конце августа — сентябре 1850 года отправили в полки и батальоны 19-й пехотной дивизии, конечно, не знали — да и не могли знать, — что происходило верст на пятьсот южнее границ Харьковской и Екате-ринославской губерний. Там, в бассейне реки Кубань и ее притоков, юго-восточнее Терека, в предгорьях Кавказского хребта уже больше трех десятилетий русские войска вели боевые действия против горцев.

Обратимся к истории и посмотрим, в общих чертах, как складывалась к началу пятидесятых годов XIX века обстановка на Кавказской линии.

К сожалению, многие заветы Александра Суворова к началу активных действий на Кавказе были основательно забыты. А напрасно!

Известный наш военный историк А.А. Керсновский делил пол-столетнюю, того времени, Кавказскую войну на три периода.

Первый период (с 1816 по 1830 год) он называл Ермолов-ским, второй (с тридцатых по конец сороковых годов) считал «кровавой и грозной порой мюридизма». В этот период, пишет историк, «Огненная проповедь Кази-Муллы и Шамиля владеет сердцами и шашками Чечни и Дагестана». Третий период Керсновский обозначил с начала пятидесятых годов до «замирения» края в 1865 году.