Чтение онлайн

Она замолчала и посмотрела на меня. Я открыл было рот, чтобы возразить ей, но ничего не приходило в голову. Мы просто молча стояли на расстоянии в несколько футов и смотрели друг на друга через пространство, которое на самом деле было гораздо глубже и шире всего, с чем до сих пор мне приходилось сталкиваться.

— Так что, Там, тебе лучше уйти, — наконец проговорила она.

Ее слова вернули мне ощущение реальности.

— Да, — уныло согласился я. — Кажется, так будет лучше.

Я пошел к двери. Какое-то мгновение во мне еще теплилась надежда, что она окликнет меня. Но позади была тишина. Переступив порог, я в последний раз оглянулся.

Она так и не двинулась с места.

Я ушел и совершенно подавленный вернулся в космопорт.

Один, один, совсем один…

Я вылетел на Землю первым же кораблем. Теперь у меня было преимущество практически перед кем угодно, кроме лиц с дипломатическим статусом, и я воспользовался им.

Мне вновь предоставили каюту первого класса, но теперь я чувствовал себя еще более одиноко, чем раньше. Эта каюта очень подходила отшельнику вроде меня. Словно кокон, в котором я мог прийти в себя, прежде чем снова появлюсь на людях. Ибо теперь с меня было содрано все, вплоть до самой сути моего прежнего «я», и не осталось ни одной иллюзии, которая могла бы успокоить меня.

От большей части иллюзий меня избавил еще Матиас. Но оставалось еще кое-что — наподобие омытой дождем памяти о руинах Парфенона, на которые я привык смотреть через видеоэкраны еще мальчишкой. Парфенон, как казалось моему юному разуму, опровергал все аргументы Матиаса простым фактом своего существования по соседству с мрачным домом дяди.

Парфенон существует, значит, Матиас не прав — так я успокаивал себя прежде. Если бы люди Земли соответствовали определению Матиаса, его просто никогда бы не построили. Правда, сейчас это уже только руины, а учение Матиаса выдержало испытание временем. О чем же говорила Лиза? Если бы я тогда сумел понять ее, то мог бы предвидеть эту ситуацию и не строил бы иллюзий, что Эйлин может простить мне смерть Дэйва. Лиза тогда упомянула о двух дверях. Теперь я знал, что это были двери, сквозь которые до меня может достучаться только любовь.

Любовь — смертоносная болезнь, забирающая людскую силу. Не только плотская любовь, но любая, даже слабая тоска по привязанности, по красоте, по надежде на явление чуда. А Матиас? Он никого и ничего не любил. И таким образом, отринув Вселенную, он ее же и заполучил, потому что для него Вселенная тоже была ничем. И в этой превосходной симметрии, когда ничто — ничто, он и отдыхал, умиротворенный, подобно камню.

Неожиданно я понял, что хочу и могу выпить.

Я громко рассмеялся. Потому что тогда, по пути на Кас-сиду, когда мне столь необходима была эта анестезия спиртным, я не смог ею воспользоваться из-за ощущения вины и надежды. А теперь, когда в ней не было необходимости, я мог хоть плавать в спиртном, если бы того пожелал.

Естественно, всегда с оглядкой на значимость моего профессионального положения и на то, чтобы не перебрать на публике. Но теперь не было никакой причины, удерживавшей меня от того, чтобы в одиночестве напиться в своей каюте прямо сейчас, если мне того хотелось. Ибо был повод для празднества — час моего освобождения от слабостей плоти и разума, которые причиняли боль всем обычным людям.

Я заказал бутылку, бокал и лед. И поприветствовал стаканчиком шотландского виски свое отражение в зеркале напротив дивана.

«Slainte, Tam Olyn bach!» И в этот момент в моих жилах забурлила кровь моих предков — шотландцев и ирландцев. Я начал пить крупными глотками.

Доброе виски разожгло внутри меня огонь. Спустя некоторое время тесные стены каюты как бы раздвинулись, и на меня нахлынули воспоминания, яркие и красочные, — о том, как я летал среди молнии тогда, в Энциклопедии.

И я еще раз почувствовал силу и ярость, пришедшие ко мне в ту минуту, и впервые понял, что во мне нет больше человеческой слабости, сдерживающей меня и способной помешать использовать молнии. Ибо теперь я увидел возможности для их применения, по сравнению с которыми то, что сделал Матиас, или то, чего я уже достиг, было детской игрой.

Спустя некоторое время меня охватил алкогольный транс, сон или забытье, не знаю. Сон, в который я погрузился прямо из состояния бодрствования, без всякого, как казалось, перехода.

Неожиданно я очутился там — и это там оказалось странным местом на каменистом холме, между горами и морем на западе. Маленькая каменная конура без очага, с примитивным горном: дыра в крыше для выхода дыма. На стене, на двух деревянных колышках, вбитых в пазы между камнями, висела единственная ценная для меня вещь.

Это было семейное оружие, настоящий старинный палаш шотландских горцев клайдхэммор — «великий меч». Длиною свыше четырех футов, прямой, обоюдоострый, с широким лезвием, не сужающимся к концу, и простой рукояткой. Меч был тщательно завернут в промасленные тряпки: у него не было ножен.

Я снял и развернул его, ибо мне предстояло встретиться с человеком через три дня, примерно в полудне пути отсюда. Два дня надо мной сияло безоблачное небо, и хотя солнце светило ярко, было холодно. Я сидел на берегу, затачивая лезвие длинного меча с обеих сторон серым, сглаженным морем камешком, подобранным тут же. Утром третьего дня начался легкий дождь. Поэтому я сунул меч под плед, что накинул на себя, и отправился к месту' встречи.

Дождь яростным холодным потоком хлестал мне в лицо. Дул пронизывающий ветер, но под толстым пледом я и мой меч были сухими, и прекрасная, яростная радость поднималась во мне — чудесное чувство, превосходящее все, что я когда-либо ощущал прежде. Я мог попробовать его на вкус — так волк, должно быть, ощущает вкус горячей крови в своей пасти. Я шел, чтобы отомстить.

И неожиданно я очнулся. Увидел, что бутылка почти пуста, и почувствовал тяжелое, вялое похмелье. Но радость из моего сновидения по-прежнему была со мной. Я вытянулся на диване и снова заснул.

На этот раз мне ничего не приснилось.

Когда я проснулся, то не почувствовал никаких признаков похмелья. Рассудок был холоден, чист и свободен. Я мог вспомнить, словно это было секунду назад, ощущаемое мной нарастающее чувство радости, когда я с мечом в руке шел под дождем на встречу. И неожиданно я отчетливо увидел перед собой свой путь.

Я закрыл обе двери к моему сердцу — и это означало, что я отбросил от себя любовь. Но теперь я нашел ей замену — чувство радости отмщения. Я едва не рассмеялся вслух при мысли об этом, потому что вспомнил слова сержанта-квакера, когда он оставлял меня наедине с телами тех, кого он убил.