Чтение онлайн

С тех далёких пор до наших дней не знают многострадальные земли Флодмунда покоя, терзаемые нескончаемыми междоусобными бранями и огнями смут. Лишь пару раз Правители объединяли силы перед лицом внешнего могущественного врага, но тотчас после войны союз флодмундцев снова распадались, разворачивая стяги и хоругви друг против друга. Конечно, народная память не могла так просто смириться с расколом страны, поэтому, как часто бывает в подобных случаях, люд прибег к испытанному способу утешения, а конкретней, к пророчеству, сказанному неизвестно кем, неизвестно когда, но слывущим, как авторитетное заявление. В этом древнем пророчестве, которое, должно отдать должное, чисто и ясно, в отличии от его туманных и запутанных собратьев, чётко говорит о том, что, когда Секира Бурь обретёт себе нового хозяина, то Флодмунд вновь восстанет в былом своём обличии, а владелец Секиры станет королём. Думаю, стоит сказать пару слов для прояснения ситуации по поводу данного артефакта. Секира Бурь — полулегендарный артефакт королевского дома Флодмунда, созданный, по мнению ряда авторитетных учёных, в давние поры морфитского владычества лучшими невольными гротдорами-кузнецами. Секира изготовлена из особого, нынче неизвестного сплава и укрыта ковром рун, благодаря чему её огромный размер почти не сказывается на весе, и орудовать ею можно точно также, как если бы это был лёгкий короткий клинок. Впоследствии, когда Секира уже служила флодмундским королям, на неё было наложено могущественное заклятие, по крайней мере, так твердят в народе, позволяющее владеть и применять Секиру исключительно местному самодержцу, — по всей вероятности, это было сделано под влияниям Тертской битвы времён Войны Первого Альянса, когда дартадский Император Аурис Освободитель чуть было не обезоружил и отобрал Секиру у Эйхезра Храброго. Так или иначе, но после насильственной смерти Гельвиша Секира Бурь непостижимым образом исчезла из королевского реликвария и не проявилась до сих пор. Некоторые толкуют о том, что её прихватил с собой несостоявшийся наследник Гельвиша — герцог Нериш Ортан, другие же, составляющие большинство, смеются над скептиками, и свято веруют, что это было проявление воли духов, и тот, кто вновь завладеет Секирой, станет правителем Объединенного Флодмунда.

Впрочем, что-то мы заговорились о преданиях и легендах. Пора теперь перейти к суровой действительности, влететь в один из бесконечных флодмундских конфликтов, на удивление, переросший на сей раз в некое подобие настоящей войны.

Рохард устало потянулся за брёвнышком, после поимки коего он немедля вбросил его в мерно пляшущий огонь костра. Сноп искр и треск ликования звучно приветствовал его действие. Рядом с Рохардом, облачённым в стёганую поддоспешник, помеченный в нескольких местах разрезами, и являющим собой образец разбитости и усталости, лежали четыре его боевых товарища — таких же разбитых и усталых. В свою очередь, вокруг них точно так же раскинулись бесчисленные огоньки костров, точно так же облепленных со всех сторон усталыми солдатами, — благо, рядом с ними высились непроходимые чащи зелёного моря Вернеского леса и недостатка в топливе не ощущалось. Прыгающие в самодовольном танце языки пламени дерзко, но тщетно стремились взвиться в вечерние небеса, окрашиваемые слабыми последними лучами заходящего солнца, переходя под власть горделиво возносящихся лун. Казалось, сами облака, плоские и лёгкие, подёрнутые лёгкими мазками золотых и розоватых брызг, уходили с небосвода вместе с солнцем, освобождая место для безраздельного владычества холодных светил. Близлежащий лес постепенно опустевал голосами певчих дневных птиц и на смену им приходили встревоженные окрики сов, зловещее завывания волков и протяжный рёв иных, страшных тварей, о коих повествуются на страницах бестиариев. Но рёв был лишь дальним эхом, теряющимся в общей звуковой картине разбитого лагеря. Главной его составляющей был стон. Разрывался мучительный стон тяжелораненых, внезапно обрываемый приступом хрипа, после чего наступала тишина — лечить ранения подобной тяжести у солдат было бессмысленно и слишком затратно, поэтому самым гуманным решением было резко прервать их страдания. С ним смешивался беспокойных стон раненых, но не столь серьёзно, благодаря чему они избегали, по крайней мере, на время, «акта благожелательности и человеколюбия». Некоторые ополченцы, сведущие в искусстве травничества, беспокойно сновали взад-вперёд по пострадавшим, стремясь облегчить им страдания при помощи свежесорванных трав и корений. Наконец, наполнял собой воздух и стон, качественно другой стон, одновременно смутный и ясный, как шум прибоя, — стон побеждённых. Разбитые, попранные, сломленные и бессильные они шли длинными рядами, связанные путами, под конвоем в ближайший город, для труда во благо Правителя и отрабатывания провинности за службы узурпатору. Некоторые же, кому сомнительно повезло похвастаться качеством своего денежного состояния, оставались здесь, в лагере, в импровизированных камерах, где они в ужасных условиях должны были дожидаться выкупа за себя от своих родственников и близких. Находившиеся в двух верстах поле дневной битвы было сплошь устлано точками чёрных тел, безжизненно растянувшихся по земли. В недрах этого царства мёртвых всё ещё можно было услышать топот живых победителей, обирающих хладные тела незадачливых врагов и приканчивающих на месте тех, кто всё ещё смел подавать признаки жизни.

Хоть взгляд Рохарда и был устремлён на беззаботные языки пламени, однако дума его отстояла несколько дальше, там, где сейчас вершили своё дело беспечные мародёры и искатели наживы. Битва при Вернском лесу оказалась первой серьёзной стычкой в недавно вспыхнувшем противостоянии между Землями, где участие приняли северные и восточные флодмундцы. Ощущение от сражения всё ещё довлели над умами почти всех ополченцев, впервые проливших человеческую и зверескую кровь, и увидевших смерть во всём её кошмарном величии. Скрытая дрожь тревожила душу, мучила разум, крутила и растягивала его на прокрустовом ложе, вызывая в нём страшные воспоминания. Рохард закрыл глаза.

Вот он, стоит, в стёганом поддоспешнике и с мечом среди таких же, как он. Рядом с ним располагаются Бренделл, Гаврус, Олфирр и Кинрир, выдающие своим обликом озабоченность, растворению в пучине жгучего подаваемого страха. На них, словно осиный рой, стеной, кучным облаком обрушиваются вражеские стены, точно таких же, как они, флодмундцев, одетых в точно такие же поддоспешники и вооруженные точно такими же мечами. Лавина стрел производит естественный отбор, забирая в лучший мир самых тугодумных бойцов, коим не хватило ума вовремя подставить вверх сыромятный щит. Совершив обстрел, противник сворачивает ряды и кучной волной обрушивается на северных флодмундцев, накрывая их с головой. Стоящие перед Рохардом ряды встречают супостатов, но под силой напора неприятеля и, что ещё больше, под действием собственного страха, страха за свою жизнь, они мешаются, теряют строй и, под конец, начинают хаотичное отступление, внеся сумятицу в последующие ряды, грозящую перейти в повальное бегство. Наконец, Рохард оказывается лицом к лицу с противником. Офицеры дают команду готовится к бою. Сердце его сжимается в последний раз и… вдруг он решительно отбрасывает всяческая сомнения, в его разуме восстаёт образ семьи… Он выживет! Точно выживет, и не только выживет, но и не покроет свою семьи прахом позора. Вооружившись храбростью и ратным духом, он вступает в схватку, где гул голосов, невнятные воинственные крики, звон оружия и рокот от щитов, стоны, предсмертный хрип, запах крови и пота, мешаются в одно целое и единое, теряют свои отличные особенности и теряются в общей картине, затуманившей всё сознание. Линии теряют чёткость, фигуры сливаются в единое целое, перед ним мелькает то окровавленный Кинрир, в безумном раже сея смерть среди соотечественников, то взбудораженный Бренделл, мечущийся среди воюющих с вытаращенными глазами и периодически пускающий в ход оружие, то собственные руки, натыкающие на острие клинка чью-то очередное тело.

Столь же внезапно туман спадает и открывает ясную картину, — Рохард видит себя с друзьями, впереди них бегут резервные полки, добивая отступающих неприятелей. Но что это? Фанфары оглашают своей песней поле битвы, а вслед за их протяжным гласом с фланга срывается вражеская конница. Офицеры, видимо, озадачены, кавалерия редкий гость на полях местной междоусобной брани. Раздаётся команда к смыканию строя, вслед за которой беспорядочно кишащая человеческая масса принимает некий вид порядка, растягиваясь в длинный ряд. В глаза Рохарда западает лежащий поблизости лук, послушно лежащий в ещё горячих руках хозяина, он машинально оглядывается, — как можно устоят перед таким искусом? Вновь вооружится дальнобойным луком и быстролётными стрелами взамен этого презренного клинка? Вырвав лук у мертвеца, Рохард переводит внимание на залихватского вида всадника, облачённого в сияющий пластинчатый доспех, скачущий во весь опор на вороном коне во главе остальной лавины, словно орёл перед стаей соколов. Гейбрин уверенно вложил стрелу, натянул тетиву и затаив дыхание, прицелившись, выстрелил. С свистом вылетел смертоносный посланник и, преодолев разделяющие его от цели расстояние, аккурат преодолел щелочку между пластинами доспеха, со злорадством впившись в грудь всадника. От боли и неожиданности наездник потерял управление конём, благодаря чему свалился из седла на полном ходу. Падения всадника вызвало видимое замешательство у всех прочих кавалеристов, так как те изо всех сил пытались не задавить несчастного, а некоторые, спешившись, пытались предоставить ему помощь. Естественно, что подобные действия коренным образом повлияли на ход атаки, забрав добрую часть бравого наскока и внеся в неё шатание и разброд, разрушивший весь эффект от внезапной атаки.

Пешие воины, взбодрённые злоключениями противника, издают победоносный клич — в полной уверенности, что горланят его не понапрасну — и смело кидаются в бой, по приказу офицеров целенаправленно целясь по ногам скакунов. Обилие бездыханных и бренных тел мешают всадникам проводить эффективные манёвры, к тому же, значительная часть нападавших целиком перекинулась на охрану и транспортировку раненого предводителя, оставив, таким образом, своих более рьяных собратьев по оружию без должной поддержки, что и обернулось для них самым роковым образом. Передовые ряды наездников было относительно быстро перебиты впавшими в воинский азарт флодмундцами, а вторая часть поспешно скрылась, унося с собой тело раненого лихача. По рядам прогремели возгласы радости и победы, смешенные с смутными и жестокими нотками, не обещающими ничего хорошего побеждённым.

Лишь позднее, подслушав разговор двух офицеров, Рохард узнал, что подстреленный им всадник был не кем иным как ильфатом — воеводой — восточных флодмундцев, и что именно по этой причине они перебросили внимание с атаки на его спасение. Так как полководец не знал, кто именно сразил ильфата, — а, может быть, просто не хотел знать, — то никаких благодарностей, почестей и подобной мишуры Рохарду предоставлено не было. Впрочем, ему было всё равно.

— Друзья, прошу-с разойдитесь-де, тут нет места для коня.

Чья-то рука повелительно выдернула Рохарда из цепких объятий царства воспоминаний и решительно поставила в владычестве реальности в том же самом месте, откуда он из него вышел. Полуобернувшись, он увидел Гавруса, усталого, но вместе с тем и страшно довольного. В руках у него виднелась голова и грива коня, которого он схватил с истой кошачьей ловкостью. Позади послышался голос Бренделла:

— Давайте быстрее расчехляйтесь, я уже устал тарабанить это несчастное животное.

Всё ещё не отойдя от погружения в прошлое, столь дерзко нарушенное бесцеремонным настоящим, Рохард вместе с Олфирром и Кинриром машинально повиновались и, встав, отошёл на пару шагов назад от костра. Тотчас на освободившиеся место Гаврус с Бренделлом не без самодовольства с грохотом и пылью обрушили тушу подстреленного в бою коня.

— Друзья, наконец-то мы сможем отведать настоящей-с пищи, — мечтательно отметил Гаврус, мысленно пожирая жаренную конину.

В ответ на это заманчивое предложение брови Олфирра сдвинулись самым незаманчивым образом:

— Что-что? Есть коня? — Вопросил морфит в деланном недоумении. — Ради Мелитэ скажите, что вы просто шутите.

— Шутим? — прогремел бойкий голос Бренделла. — Да, мы тащили эту тварь беговую две с лихвой мили, чтобы ты только поворотил своей хорошенькой мордашкой. Что вы соизволите, мессер? Кабана или орланов?

— Что угодно только не это, это же боевой конь, — разве вам невдомёк, что тут одни жилы.

— Не знаю как жилы, но на фоне отсутствия перекачиваемой пищи, это можно счесть за благословение духов, — вмешался Рохард.

— Итак, дорогой Олфирр, ты подавляющие меньшинство, поэтому не обессудь, — с ноткой ехидства заключил кот, доставая свой клинок с недвусмысленной целью. — Всё-таки не зря меня учил отце свежеванию.

Рохард, Олфирр и Кинрир отвернулись и пересели спиной к костру, чтобы не видеть столь малоприятный, но необходимый процесс.

Перед ними, однако же, вырисовывалась подобная же картина, как некие молодчики заканчивают свежевать будущий ужин, — дело понятное и повсеместное, голодная орава флодмундцев не применит побрезговать пищей, когда она столь любезно им преподается. Офицеры делали вид, что не замечают происходящего действия. Это было мотивировано весьма благоразумным рассуждением о том, что замечание по этому поводу может вызвать в головах голодных и экзальтированных солдат настоящую бурю, унимать которую никому не хотелось. Если следствия не бывает без причины, то зачем же выдавать этому самому следствию благоприятную причину?