Чтение онлайн

И вот, снова возникает описанная нами картина: могучий столп пепла, порождаемый пожарищем, извиваясь змеёй вздымает главу над окрестностями, будто бы стремясь проглотить само солнце. Из его ужасной чёрной пасти по всей округи распространяется характерное зловоние, возвещающие всему живому о случившийся трагедии. Ужасен лик змея, но не менее страшен и зверь, его породивший. Некогда золотящиеся поля, окружавшие селение, ныне представляют из себя жалкую картину: одна часть гордых злаков болезненно склонились под злыми копытами, другая была варварски вырезана, а третья попросту предана огню на съедение. Если вглядеться в проселочную дорогу, ведущую к селению, над которым высится пепельный аспид, то можно легко приметить многочисленные следы солдатских сапогов, не возвещающих ровным счётом ничего хорошего. Заметны и борозды, проделанные колёсами обоза, причем, что интересно, с одной стороны они неглубоки, а с обратной очень даже, что наводит на одну очень тривиальную мысль, озвучить которую, впрочем, мы не будем.

Подходя ближе к месту трагедии, мы внезапно замечаем, что ясное светило начинает быстро меркнуть. Откинув главу ввысь, обнаруживаем объяснение этой задачки: тело аспида становится столь велико, что уже целиком закрывает собой лазурные выси над нами. Запах гари становится всё отчётливее и отчётливее, начиная раздражать носоглотку и вызывая болезненный кашель. По обе стороны от исколесённой и истоптанной дороги продолжают идти бескрайние нивы разорённых полей, претерпевших на себе все привратности судьбы. Наконец, становится видно и само селение, верней сказать, то, что от него осталось: обгоревшие пепелища и одиноко стоящие обугленные стены вчерашних домов. Время от времени видны и постройки, всё ещё дожираемые огнём. Однако же, углубившись в дебри селения, вполне возможно найти и не пострадавшие от человеческой ярости постройки, но и в них отсутствуют окна и вышиблены двери, стены испещрены стрелами и измазаны кой-где багровыми пятнами застывшей крови. Тут же, подле них и на улицах, видим мы обезображенные насильственной смертью трупы селян и солдат: этот факт объясняется расквартировкой в деревни отряда восточнофлодмундских вояк, застигнутых врасплох нападением неприятеля. Не могущие дать организованный отпор, они ввязывались в сражение, где кто мог, отчаянно пытаясь отстоять свою жизнь от цепких когтей смерти. Посему мы и наблюдаем столь странный разброс тел по селению в самых неожиданных местах. Некоторые жители, при самом начале разгула в деревни, успели попрятаться по погребам, предполагая, что они там в безопасности переживут нашествие напасти, а потом преспокойно выйдут на свет божий и начнут восстанавливать причинённый ущерб. Расчет, однако, оказался в корне неверным. Древнейший экономический принцип войны гласит, что война питает сама себя: искусственно созданный Левиафан смерти не в состоянии прокормиться силой своего существования, — для поддержания существования и дальнейшего шествия он вынужден питаться своими же жертвами, выпивая из них поселении соки и проглатывая тела несчастных. Именно на такой веренице и зиждется его страшное существование, направленное на смерть и только смерть. Обозы, ждущие фуража появились в первые минуты после побоища и первого самосуда над непокорными.

Конечно, помимо сугубо насущных гастрономических нужд, обзор подвалов был обусловлен и неким другим фактором, спущенным сверху. По донесениям надёжных источников, в селении должен был временно располагаться высокопоставленный член военного командования Восточного Флодмунда. Собственно говоря, именно поэтому и был предпринят захват деревни. При беглом осмотре поверженных и раненых противников, обнаружить человека с должными знаками отличия не удалось, посему был немедля отдан приказ о оцеплении местности и поиске запрятавшегося воеводы. Первоначальные поиски ничего не дали — по всей видимости, знаки отличия были спрятаны от греха подальше. Не желая отпустить желанную добычу, северные флодмундцы, приволокли пинками и побоями всех спрятавшихся офицеров и гражданских, оказавших им приют, на окраину селения, где разверзался обрыв, ведущий в глубокую балку. Альфред Гернулл, — знакомое лицо, — собственной персоной вышел к приведённому собранию и в немногих словах заявил, что, или они выдают ему Унцфера и идут с миром на четыре стороны, или он найдёт его и без их собачьей помощи, но преподаст урок за упрямство. В ответ лишь ветер колыхнул пожухлую траву. Оценив настроение народа, Гернулл поставил информатора и наказал искать требуемую личность. Четверть часа длился обзор, но Унцфера был обнаружен, плотно укутанный в дырявый плащ и гладко побритый ради лучшей маскировки. Подойдя к открытому Унцферу, Гернулл бесцеремонно сорвал с него плащ, обнажив офицерский доспех, и жёстко промолвив, что пусть он хоть умрёт, как подобает, а не гнусно прячась в страхе за жизнь под обносками простолюдина.

— Рохард, — громом разлетелось над местом действия, — ты будешь руководить расстрелом. Пусть это отродье получит по заслугам.

— Вы, — прикрикнул Гернулл на близстоящих солдат, — увидите отсюда этот сброд, с ним я разберусь позже, и оставьте здесь офицеров и старейшин: я обещал преподать урок и я его преподам, клянусь духами предков!

Благодаря репутации Гернулла, которую никто не осмеивался испытывать, приказ был исполнен с потрясающей быстротой, ведь все знали, что в противном случае они разделять участь приговорённых, с той лишь разницей, что марать об них руки никто не будет, а просто-напросто повесят, как бродячих псов, на дышле обоза, оставив алчным вранам клевать их охладевшие тела. Стройным рядом стояли приговорённые, обвернувшись спиной к оврагу, будущему месту вечного покоя, и лицом к солдатам, будущим палачам. Лицо каждого не было схоже на соседнее: здесь были и страх, и ненависть, и презренье, и хладнокровие и даже бесчувственность — многие аспекты человеческих эмоций, смешанных в странной амальгаме.

Признаться, честь, оказанная Рохарду, ему самому мало улыбалась, ведь в тот момент душевные терзания приближались к логическому апогею, выражавшемуся в том, что нередко ночи напролёт глаза не смыкались в священном отдыхе, а непрестанно, в самобичующей боли, проносили пред собой минувшие образы погибших и тех, кому это только предстоит. Нетрудно догадаться, что отданный Рохарду приказ лишь сильнее ударил по его покачнушейся психике, ведь что-что, а палачом ему быть покамест не приходилось. Однако же, и ослушаться нельзя: он обещал вернуться домой целым и невредимым, непослушанием же начальству подобная перспективы пресекалась. Терзаемый тяжёлыми размышлениями такого рода, он подошёл к шеренге солдат, стоявшей по правую сторону, и взял командование над расстрельной командой из 20 человек, среди коих находились и его добрые боевые братья. Громким, по уставу бесчувственным голосом, он скомандовал выстроится в линию, зарядив трофейные арбалеты. Теперь, когда всё было готово и по малейшему указанию десятки жизней оборвут своё пребывание на этом свете, Рохард вновь заколебался и незаметно для себя впал в раздумия. Он бегло осматривал лица стоящих против него офицеров, — запылённые, обветренные, красноречиво свидетельствующие о лишениях перенесенных их владельцами. И каждый раз, пробегая глазами по приговоренным, ему казалось, что там, среди них он видит своё собственное лицо или, что хуже, лицо Бренделла, но стоило лишь всмотреться, как оно бесследно исчезало. Душевные муки достигали наивысшего накала.

Известно, что при постоянном воздействии внешнего раздражителя на чувствующую часть, она, как правило, со временем притупляется и начинает воспринимать раздражение, как фон, которой можно с лёгкостью игнорировать. Особенно это видно на войне. Первое убийство или даже сам вид трупа поначалу повергает человека в ступор и вызывает тяжёлые переживания, но со временем, когда рука набивается в пролитии крови, подобные ощущения уходят на второй план, и для закалённого вояки лишить кого-либо жизни, это как поздороваться с соседом. Произошло это и с Рохардом, для которого убийство стало неотъемлемой и адекватной деталью повседневности. Но всё же, несмотря на это, как говорилось уже, ему ни разу не приходилось быть палачом. Одно дело, когда тебе приходиться бороться за свою жизнь на поле боя, ведь там или ты, или тебя, а совсем иное орудовать над безоружными, теми, кто не может дать отпор.

Но дома его ждёт семья, которой он дал клятву вернуться живым и невредимым, а если он откажется от командования расстрелом, то, зная характер Герннула, он сам встанет в шеренгу осуждённых. Не прерываясь от раздумий, несущихся со скоростью грома, он машинально приказал солдатам встать наготове. Трофейные арбалеты послушно приняли предложенные им болы и теперь воинственно поглядывали на выстроенную перед ними братию.

Да, вернуться домой он должен, но не такой ценой. Что сказали бы его родные, если узнали, во что он здесь превратился? Как обагрились его руки кровью, чем он был, и чем он стал, как он принял участие в бойне собственных соотечественников, поднял руку на Родную землю. В крайнем возбуждении, похожем на помешательство, не осознавая толком, что он делает, Рохард внезапно скомандовал обернуться кругом. При наблюдении данного манёвра, Гернулла обуяло странное чувство, предвосхищающее не менее странную догадку. Со всей силой своих могучих лёгких, он заорал на Рохарда, требуя от него объяснения, но его не последовало.

Внезапно, в уме Рохарда выкристаллизировалась сильная, страшная мысль, предлагающая достойный выход из сложившийся ситуации. Слово внезапно упомянуто весьма условно, ведь, хоть эта мысль и была воспринята Гейбрином в качестве осенения, но на самом деле она долгие месяцы планомерно прорастала в нём, подпитываясь его эмоциями и переживаниями, порождала многочисленные догадки и сомнения, пока сама, в конец созрев, не смогла явиться во всей мощи и славе. Пусть это задержит воссоединения с семьёй, но совесть не будет запятнана. Твёрдо утвердившись в решении, Рохард, преодолев ком в горле, скомандовал:

— Стреляй!

Тотчас взведённые курки синхронно опустились, пустив вперёд стремительно несущиеся болты, мигом нашедшие предназначенные им цели. При отдании команды, Рохард всё ещё стоял лицом к осуждённым, теперь же он решил сменить позицию и взглянуть на последствия своего поступка. Как и ожидалось, Гернулл уже беспомощно распластался на земле, в посмертной компании двух своих адъютантов. Некогда наводящий леденящий ужас на всякого ополченца теперь был сам же сражён плодами дел своих. Задыхаясь от жгучей боли и бессильной ярости, он попытался было вырвать из груди болт, но при первом же прикосновении к древку его смуглое лицо исказилось в судороге и чрез мгновение застыло в нём навечно.

Из-за спины, в среде ряда осуждённых заслышались радостные восклицания и благочестивые пожелания Гернуллу, чтобы он вовек жарился на сковородке в кипящем масле. Отвлечённый этим звуковым шумом, Рохард полуобернулся назад и заметил, что ближайший к нему солдат всё так же стоит наготове с заряженным арбалетом, поджав губы и в нерешительности стреляя глазами по сторонам. Рывком приблизившись к ослушнику, Рохард быстро вырвал арбалет у того из рук, вдобавок смирив холодным взглядом. Вооружившись подобающим орудием, Рохард до конца обернулся к колонне приговоренных, мгновенно выстрелив в намеченную им заранее цель и с свойственной ему точностью без промаха поразил её. Сражённый стальным болтом в самое сердце, Унцфер не успел ничего произнести, одарив напоследок Рохарда лишь истым недоуменным взглядом. Тело, испустившее дух, тяжело наклонилось назад и, потеряв равновесие, кубарем скатилось на дно оврага, словно тряпичная кукла. Исполнив своё намерение, Рохард кинул арбалет обратно его владельцу, даже не обернувшись для этого.

Среди всех свидетелей этой ошеломляющей и в высшей степени непонятной сцены царило обескураженное молчание. Каждый, будь то солдат или поселянин, поглядывал на соседа, стремясь заглянуть ему в глаза и убедиться, что им всё это не предвиделось, что наваждённое марево не затуманило им разума. Видя и, более того, осознавая состояние людей, Рохард поспешил растолковать им свой поступок и, что важней, "продать" его им, дабы получить первых сподвижников.

— Жители Флодмунда, — дрожащим от волнения голосом начал он, вздымая руки к укрытому дымной пеленой небу, — что вы только что видели: жестокую ли расправу над двумя неповинными людьми и их прихвостнями, или же справедливое возмездие негодяем за все их преступления? Я, Рохард Гейбрин, боевой офицер, верный отец и муж, истинный сын Флодмунда, болезнующий душой за свою Отчизну отвечу вам: это люди были предателями своей Родины, гнусными кровопийцами и получили по заслугам за свои деяния. Оглянитесь вокруг, — продолжил вдохновенно вещать Рохард, рассекая жестом близлежащие виды, — что вы видите? Недавно ли тучнеющие золотом золотые волны нив или же унылые пепельные пустоши, разорённые и попранные чьей-то злой волей? — Выждав драматическую паузу, оратор с новым приливом горячей убедительности повёл речь. — Вы можете, конечно, сказать, что повинны в этом солдаты, окружающие вас в данную секунду и сам вещатель. Не скрою, наша совесть нечиста, мы проливали кровь наших соотечественников и предавали дома их огню. Но доподлинно ли это было плодом нашей воли? Нужно ли нам было всё это само по себе? Нет и ещё раз нет! Мы, я, он, все мои сотоварищи были жестоко обмануты — призванные защищать пределы своих отцов, их заставили предать огню чужие веси. Так что же, раз это не было нашим свободным решением, то кто же был отцом всех этих злодеяний? Я вам скажу: Герннул и Уцнфер в частности и всё высшее командование Северного и Восточного Флодмунда в общности. Из-за непомерной жадности и амбиций названных Правителей, являющихся потомками отцеубийц, наша земля была разодрана бурей междоусобиц и смятений, реки окрашены кровью, а плодоносящие поля засыпаны пеплом. Видя это, я, Рохард, вольный сын Флодмунда, счёл себя свободным от клятвы, принесённым мной при поступлении в ополчение, и, согласно древним законам нашей страны, произвёл суд над убийцами. Кто меня осудит за это? Кто хочет видеть разлитым океан раздоров и смертей? Покажись!