Чтение онлайн

— А вы не волнуйтесь, товарищ старшина, пишут вам.

«Ну, конечно, пишут. Разве можно в этом сомневаться. Леша такой заботливый сын, он не захочет огорчать отца. Да, видно, занят сын по горло, и Катя занята. Ну ничего, скоро внук подрастет, вот и будет радовать деда своими милыми письмами. Только дожить бы до этого. Эх, только б дожить...»

Так уж повелось, что, когда в роте готовят к выпуску боевой листок или стенгазету, в ленинской комнате всегда многолюдно. Тут и редакторы, и военкоры, и просто любопытные. Последних, конечно, больше. Редакторы и военкоры сердятся, требуют, чтобы им не мешали, чтобы им наконец создали творческую обстановку, но на любопытных это мало действует, они не уходят. Им очень интересно, как делается стенгазета. Больше всего любопытных собралось около признанного ротного художника Вано Сехниашвили. Они неотрывно следят за его карандашом, и, когда со стороны посмотришь на поклонников Вано, впечатление создается такое, будто они убеждены, что из-под его карандаша обязательно возникнет какое-то чудо.

А разве это не чудо? Кажется, что всего лишь несколько раз провел Вано карандашом по бумаге, и вот уже на ней — до удивления знакомый всем человечек. Кого же это он так напоминает? И вдруг кто-то, заикаясь от удивления, воскликнул:

— Т-товарищи, да эт-то же я!

...Ну и смеху же было. Карикатура, несмотря на протесты художника, пошла по рукам. Вернее, не карикатура, а дружеский шарж — художник подметил одну какую-то смешную сторону в характере своего хорошего, близкого товарища. И смешно это, и нужно надеяться, что не без пользы. Да так оно и должно быть. Когда человек сам вот так заразительно смеется над изображением своего недостатка, этому недостатку уже не долго жить.

Дружеский шарж Вано редколлегия приняла единодушно. И нужно сказать, что любопытные, или, как их назвал редактор стенгазеты Синцов, актив, оказали в этом случае явное давление на редколлегию. Но актив этот еще более горячо и решительно вмешался в дела редколлегии, когда она стала обсуждать заголовок для статьи секретаря комсомольской организации.

— Я думаю, лучше всего ее назвать так: «Наш солдатский подарок Родине», — предложил Сергей Бражников.

Многим этот заголовок понравился. Но неожиданно самый спокойный и тихий из актива, Андрей Микешин, вскинул голову и сказал:

— Не согласен!

— С чем не согласен? — спросил Сергей.

— А чем хвастаемся? Люди работают, и то не хвастаются... Вон у нас в совхозе какой урожай собрали, сроду такого не было... Жена пишет — день и ночь вкалывали. А мы с вами больше ложкой работаем, зато шумим...

— Загибаешь, Андрей Матвеевич. Значит, по-твоему, мы дармоеды-хлебоеды? — обиделся Катанчик.

— Помолчи...

— А чего ему молчать, — сказал Сергей. — Он правильно заметил... А вот ты, Андрей... Странное у тебя понятие о нашей службе.

— Не хуже твоего понимаю, товарищ Бражников. Только я в корень смотрю.

— Интересно, что же ты особое такое видишь? — спросил Сергей.

— Почему особое. Я этого не говорил. Думаешь, я не знаю, что служба наша не от баловства, а по нужде... Не будь у нас этих закордонных «приятелей»...

— Заокеанских, — поправил Геворк.

— Вообще-то они заокеанские, — согласился Микешин, — но у нас они здесь не далеко... Вот я и говорю... Если бы не они, то какого черта мы бы тут сидели. Как будто у нас других дел нет. Но раз нужно, сидим тут, долг свой выполняем. А вы говорите — подарок. Долг — это долг. И ничего больше. Верно я говорю, ребята?

— Подумать надо. Может, и верно, а может... — сказал Геворк. — Вот когда я в армию уходил, отец мне говорит: «Служи, Геворк, хорошо, честно, как я служил. Самый дорогой подарок для меня сделаешь». Так и сказал — подарок.

— Подарок, — подтвердил Катанчик. — Да еще какой! Отличный. Отцам самая большая радость, когда дети похожи на них.

— Ох, Катанчик, и всегда ты мне почему-то под руку подворачиваешься, — многозначительно проговорил Микешин. Он уже понимал, что в чем-то не прав, но это его злило, а разозлившись на товарищей, Андрей почему-то решил, что виноват во всем один Катанчик, к которому он, помимо воли своей, проникался все большей и большей неприязнью. — Не знаю, Катанчик, чем ты на своего отца похож. Только если он такой же брехун, как ты... Гордиться вроде и нечем. Ни ему, ни тебе...

Это был, прямо скажем, нечестный удар. Во всяком случае, никто из ребят не одобрил поступка Микешина. Ведь все знают, что у Катанчика неладно что-то с родными, так зачем же бить человека по больному месту!

«Злой он иногда бывает... и мелочность в нем какая-то есть», — подумал о Микешине Сергей, готовый заступиться за Катанчика, у которого от обиды побелели губы и резко обозначились скулы на похудевшем в походе лице.

Должно быть, слова Микешина причинили Васе Катанчику острую боль, потому что он как-то весь поник, растерялся и вместо того, чтобы ответить достойно, пробормотал не очень уверенно:

— Ты моего отца не задевай... Я же твоего не трогаю.

— А попробуй тронь, — с угрозой сказал Микешин. — Я за своего отца кому хочешь голову оторву. Батя у нас геройский... Ногу ему под Варшавой покалечило, на протезе человек ходит, а работает — любо посмотреть. У нас вся семья такая — до работы пристрастная. Маме моей скоро шестьдесят стукнет, а лучшей телятницы во всем Крыму нет. Не веришь, могу газету показать. А братья мои, Иван Матвеевич и Семен Матвеевич, так те на все руки мастера — и комбайнеры, и трактористы, и механики. Любую работу могут... Про Ивана Матвеевича — это старший мой братуха — одна женщина из Москвы, доцент, научный труд пишет. Так что заткнись-ка лучше, Катанчик. Не на тех наскочил.

— Всех знаменитых Микешиных перечислил или еще есть? — шутливо спросил кто-то из ребят, но никто не подхватил эту шутку. И Андрей Микешин ответил все так же серьезно:

— Нет, пожалуй. Точно не скажу. Нас ведь, Микешиных, много.

И тут наконец оправился от удара Катанчик. Должно быть, он уже собрался с силами и готов был дать Микешину крепкий бой.

— То-то же, я смотрю, — сказал Катанчик, — куда ни ткнешься, всюду Микешины. Волей-неволей начинаешь думать, будто вся земля Микешиными заселена.

— Что ж, впечатление у тебя, Катанчик, правильное, — миролюбиво согласился Микешин. — Ну, насчет всей земли — это ты маленько загнул... А вот степной Крым мы, верно, думаем заселить. Места там свободного много, но и Микешиных немало. Детвора у нас густо растет, в каждой микешинской семье не меньше десяти ребят — такая у нас норма.

— Но у тебя, Андрей Матвеевич, пока одна дочка, — заметил Геворк.

— Так не век же я в солдатах буду служить. Демобилизуюсь — наверстаю.

Геворк Казанджян, не сдержав восторга, сильно хлопнул Микешина по плечу.

— Ай, молодец человек! Настоящий мужчина!

Все рассмеялись, и в солдатском этом смехе чувствовалось полное одобрение долгосрочных планов Микешина. И еще — прощение... Человеку, который так основательно, по-хозяйски устраивался на земле, можно, в конце концов, простить кое-какие недостатки. Если широко смотреть — не столь уж они существенны. Но в эти минуты Катанчик, к сожалению, не обладал широтой взглядов. Как известно, обида и жажда мести не способствуют этому. И хотя Вася рассмеялся вместе со всеми, смех у него был недобрый. Сейчас он задаст этому Микешину. Сейчас он ему покажет.