Чтение онлайн

«Неужели ей всего сорок? — подумал Геннадий. — Я бы ей меньше шестидесяти не дал. Видно, она очень серьезно больна. Лицо изможденное, глаза страдальческие... Маме сорок два, но их не сравнишь».

В общем, Прасковья Кузьминишна понравилась Геннадию. Он решил, что в ней нет ничего угрожающего его планам. И голос у нее приятный, тихий. «Говорят, что страшнее всего крикливые и сварливые женщины. Но, кажется, мне повезло».

— Если разрешите, я сегодня перееду.

— Ну конечно, зачем же откладывать.

«Мне тут будет хорошо», — подумал Геннадий, отправляясь за вещами. И он не ошибся. Ему было очень хорошо в тихом домике Прасковьи Кузьминишны. Сама она была услужлива без навязчивости и безукоризненно вежлива. Верно, со стороны могло показаться, что от вежливости этой веет холодком и какой-то отчужденностью. Но, видно, замкнутый и не по годам суровый лейтенант и не располагал к иным, более теплым и дружеским отношениям. А что касается хозяйской дочери Вари (как видите, мрачные предсказания Антонины Мироновны начинают сбываться), то для семнадцатилетней девушки этот новый жилец словно не существовал. Нельзя сказать, чтобы она избегала Геннадия или умышленно не замечала его. Наоборот. Общительная девушка иногда первая заговаривала с Геннадием, а на его несколько церемонные поклоны при встречах неизменно отвечала приветливой, но явно не ему одному предназначенной улыбкой — такие милые, очаровательные улыбки чистая, непосредственная юность обычно расточает всем и всему на свете. И все же, повторяем, молодой человек в то время не существовал для девушки, потому что жизнь Вари никакой стороной, никакой гранью своей не соприкасалась пока с жизнью Геннадия Громова.

«Она относится ко мне как к неодушевленному предмету». Это не очень понравилось Геннадию. Самолюбие его было задето. Как это так — она его не замечает? Его невозможно не замечать. Несколько утешала мысль, что девушка ему тоже совершенно безразлична. Раз это не «та», о ней и думать не стоит. «Та» не может быть таким заурядным существом.

Впрочем, Геннадий весьма и весьма туманно представлял себе, какой должна быть «та» — он не успел еще составить себе идеал женщины, которую в свое время назовет женой. Вот именно — в свое время. Зачем сейчас беспокоиться? Придет время, и тогда Геннадий решит, что ему нужно.

А пока одно ясно: его ни чуточки не интересует эта веснушчатая ситцевая девчонка. «Ни по-хорошему не интересует, ни по-плохому. Пусть себе живет и дышит. Мне-то какое дело?»

Однажды он увидел Варю не в ситце, а в крепдешиновом белом платье. «Что за маскарад? — с усмешкой подумал Геннадий. — У нас в доме появились вечерние туалеты». Геннадий не без любопытства посмотрел на девушку и тут уж по-настоящему удивился: он увидел пунцовые сочные губы (раньше он не видел у Вари таких губ) и нежные щеки. «И представьте себе, ни единой веснушки на них. Ни одной. А вчера их было не счесть. Чудеса, и только!».

Вчера он видел в Варе только невзрачную девчонку, смотреть не на что было. А сейчас стоит перед ним — красавица. «Ну, положим, не красавица, до красавицы ей далеко, — по привычке осадил себя Геннадий. — Скажем лучше — хорошенькая, милая девушка. Очень, очень милая».

Конечно, ничего этого он Варе не скажет. Она еще вообразит что-нибудь.

— Чего это вы нарядились так? Разве сегодня праздник? — спросил Геннадий с напускным безразличием.

Варя пожала плечами.

— А вам не все равно?

— Ну, ну, не будем ссориться, — просто и искренне предложил Геннадий.

— Хорошо, не будем, — согласилась Варя. — Мне и самой не интересно ссориться в такой день.

— Какой же сегодня день? Особый?

— Да, особый. У нас выпускной вечер в школе. Пойдемте? Я вас приглашаю.

Ему очень хотелось сказать: «Пошли. Я с удовольствием». Но...

— К сожалению, я сегодня занят.

— Жаль. Но, к сожалению, завтра выпускного вечера уже не будет, — в тон ему ответила Варя.

— Я, конечно, понимаю, но я обещал, мне неудобно подводить полковника, — уныло и невнятно пробормотал он, так как не умел и не любил врать. Вечер у него был совершенно свободен.

Варя рассмеялась.

— Что тут веселого? — обиделся Геннадий.

— Да, пожалуй, веселого тут ничего нет. Скорее даже грустно.

— И грустного ничего не вижу.

— А я вижу. Вижу, что вы добрый и мягкий парень, а изображаете из себя этакого железного, несгибаемого человека. Сначала я по простоте своей думала, что вы потому такой суровый и несгибаемый, что носите панцирь, как древние воины. А потом присмотрелась и поняла: да это же не панцирь, а корсет. У нас такой от покойной бабушки остался.

— Ну, ну, потише, не забывайтесь. Вы не с мальчишками вашими разговариваете.

— При чем тут наши мальчишки. Они очень славные, простые, не такие... — она помолчала секунду и закончила вполне миролюбиво: — А ссориться в такой день все равно не буду. До свидания.

...Дежурный по штабу посмотрел на Громова с явным сожалением: «Такой молодой, а уже пристрастился к бумагам, не оторвешь».

— Это так срочно? — спросил дежурный.

Громов отрицательно покачал головой. Его самого сейчас мутило от бумаг. Да к тому же они совсем не спешные. Но Геннадий не хочет быть лгуном. Он сказал Варе, что занят, что у него дела. Вот он и занимается делом. Не мог же он заявить девушке, что не желает идти с ней на выпускной вечер.

А это правда, что не желает?

«Да, не желаю...»

Дежурному только в одиннадцатом часу удалось выпроводить усердного лейтенанта из штаба.

Должно быть, выпускной вечер в самом разгаре. Все окна школы распахнуты настежь, гремит духовой оркестр, звенят молодые голоса, слышится веселый, задорный смех. А в одном из классов два чубатых паренька, облокотившись на подоконник, поют незнакомую Геннадию озорную песенку, вероятно сочиненную ими по случаю праздника.

Вальс и девушки в белом. Геннадий невольно вздохнул. В юности это необыкновенно приманчиво, даже если ты такой серьезный и суровый человек, как лейтенант Громов.

Девушки в белом. И среди них Варя. «Наверно, это очень приятно — кружиться в вальсе с таким милым созданием, как Варя. Но без самоограничений невозможно закалить свою волю. Так что вздыхать еще можно, но узду ослаблять никак нельзя. Мало ли что тебе захочется, а ты сначала всесторонне обдумай: можно ли? Следует ли? Ничего зазорного в этом нет, что тебе хочется покружиться с Варей в вальсе. Но что, если вскружишь ей голову? Что тогда? Ведь ты сейчас жениться не собираешься». А романы для развлечения, подобные тем, о которых рассказывали ему некоторые сверстники, Геннадий презирает всей душой. «Пошло, мелко, грязно. Человек, избравший себе в жизни высокую цель, никогда не станет размениваться на такие глупости».

Геннадий Громов умеет владеть собой. Он непоколебим в своем решении быть везде и во всем сильным и волевым человеком. Поэтому и ушел он так легко, не оборачиваясь, от этого молодого веселья, от музыки, от девушек в белых платьях. И от Вари. Ушел от Вари... И неожиданно, когда уже и не думал об этом, пришел к ней. В таких случаях говорят — судьба. Может быть, и судьба.

Чтобы попасть домой, Геннадию надо было пройти пустырь. В России на пустырях растет всякая зеленая всячина, а здесь только камни разнообразной, причудливой формы, отшлифованные ветрами и дождями, которые прошумели тут миллионы лет назад. Ночью, при свете луны, камни эти могли показаться упавшими с неба обломками далекого, нездешнего мира, но для этого надо быть хотя бы немножко поэтом, немножко фантазером. Но в Геннадии эти ценные качества пока под спудом. Зная, что камни лежат здесь еще с ледникового периода, Геннадий возмущался: «Безобразие, доисторический пустырь чуть ли не в центре города. Тут ноги можно сломать, безобразие». Он даже хотел написать об этом в местную газету, но ему сказали, что на пустыре в скором времени начнут строить жилой дом. И вот среди этих камней Геннадий неожиданно увидел Варю. Он узнал ее издали, но почему так уверенно решил, что это она, — непонятно. Сердце подсказало? Наверное, сердце.