Чтение онлайн

— Что ты, Сережа, так уставился на американцев? Знакомых выглядываешь, что ли? — пошутил Глазков.

Сергей отрицательно покачал головой. Откуда у него знакомые американцы? Он не дипломат, а шахтер. Новый горняцкий поселок, где жил до армии Сергей, пока даже на карту не нанесен и еще ни разу не принимал у себя зарубежных гостей. И вот теперь, вглядываясь в американских солдат, Сергей думал: «Ну чего они тут торчат? Я-то знаю, почему я здесь, это граница моей страны. Я на своем берегу стою. А что их привело сюда, за тридевять земель и морей от их родины к нашим рубежам? Ненависть? Страх? Нужда? Или их просто пригнали сюда?»

— Ну что, насмотрелись? — спросил майор. — Тогда пойдемте, товарищи.

В квартире майора мальчик лет одиннадцати, лобастый, в непомерно больших очках, читал книгу. Майор взял книгу, полистал ее, посмотрел на обложку и недовольно покачал головой.

— Опять про шпионов? — спросил он у мальчика. И огорченно пожаловался гостям: — Вот, полюбуйтесь, чем мой сын увлекается. Говорю ему: «Витька, зачем ты драгоценное время тратишь на подобную литературу?» А он, знаете, что мне отвечает: «Я, — говорит, — папка, для дела читаю, потому что хочу советским разведчиком стать». Ну, сами понимаете, я только руками развел и при случае купил в городе полное собрание сочинений Тургенева. Привез и говорю Витьке: «Вот что, сынок, читай, если хочешь советским разведчиком стать». А он, как видите, отца не послушался. Тайком достает у кого-то из солдат и... Как видно, придется мне, Виктор, с тобой по-иному поговорить. А пока ступай, позови маму.

Жена майора угостила их домашним пирогом и кизиловым вареньем, но, видимо, не ради такого угощения зазвал их к себе начальник заставы, потому что, хитровато улыбаясь, он все время намеками обещал что-то особое. И вот, когда была убрана со стола чайная посуда, хозяин встал и, застегнув распахнутый на время чаепития воротник гимнастерки, сказал:

— Ну, не буду вас больше томить.

Майор открыл тумбочку, на которой стояла радиола, достал большую пластинку в целлофановом конверте и проговорил торжественно и громко:

— Первый концерт Чайковского. Исполняет Ван Клиберн в сопровождении Государственного симфонического оркестра Союза ССР под руководством Кондрашина... — А затем уже мягче и тише пояснил с ласковой интонацией в голосе: — Мать у меня в Москве живет, ей под семьдесят, но она с утра до позднего вечера стояла в очереди за этой пластинкой. А я... поверьте мне, товарищи, я за такой музыкой пешком в Москву пошел бы. Это же такая радость. Вот послушайте.

Наверное, с общепринятой точки зрения Сережа человек не музыкальный. На симфонических концертах он бывал за всю жизнь не больше двух-трех раз и вести непринужденную беседу в обществе о достоинствах и недостатках того или иного музыкального произведения он, конечно, не сможет, и память музыкальная у него, кажется, не ахти какая... Но вот завертелся черный диск пластинки... Первый концерт Чайковского. Играет Ван Клиберн. И словно поток теплого света пролился в душу Сережи Бражникова.

«Спасибо тебе, славный музыкант Ван Клиберн. Хорошо, что ты пришел в этот русский дом с русской музыкой, с душой чистой и ясной, с сердцем, открытым для дружбы и добрых дел, — думал Сергей, взволнованный и растроганный музыкой. — Как человек к человеку, пришел ты ко мне, американец Ван Клиберн. Как человек к человеку. — Сергей подавил вздох и до боли прикусил губу. — Ну, а те твои соотечественники, что стоят на том берегу пограничной реки, солдаты и офицеры с «атлантической» базы? С чем пришли они из-за океана к границе моей Родины? Что принесли с собой к ее рубежу?»

...Играет Ван Клиберн. О чем-то очень чистом и радостном поют струны, но уже какая-то темная тень омрачила лицо Сергея. Он хочет и может быть бесконечно добрым, этот сильный и смелый парень из Донбасса, человек, умеющий добывать для людей тепло и свет, солдат и шахтер Сергей Бражников. Он хотел бы любить все и всех на свете, но... «Но для чего вы пришли из-за океана к границам моей страны, солдаты далекой Америки? Для чего?..»

— Вот это и есть Первый концерт Чайковского в исполнении Вана Клиберна, — задумчиво проговорил майор, обтирая бархоткой пластинку.

— Интересно мне знать, — сказал Глазко, — американцы на том берегу слышали, как ихний паренек нашу музыку играет? Или нет?

— Не знаю, — ответил майор, — Возможно, слышали. Они тут теперь день и ночь околачиваются. Будь на то моя воля, я бы сказал этим господам: «Хотите посмотреть, как мы живем, через парадные двери пожалуйте, как гостям положено. А сюда не лазьте, нечего вам здесь делать». Злость меня берет...

— Отвратительно это, что они за нами подглядывают, — сказал Сергей. — Через забор подглядывают, в щелочку. Неужели им самим не противно?

Громов пожал плечами:

— Наивный вы человек, Бражников.

— Спасибо, товарищ лейтенант.

— За что спасибо?

— Да вот за то, что неожиданно человеком меня признали.

Пограничный майор с удивлением, а Глазков с беспокойством посмотрел на них. Недалекий и не очень чуткий парень, Глазков сейчас как-то сразу догадался, что Громов и Бражников ведут далеко не шуточный спор.

— Ну, знаете, Бражников, — тихо сказал Геннадий, и ему показалось, что губы его прошуршали при этом так, словно были бумажными. Они всегда почему-то пересыхают и становятся вот такими чужими и бумажными, когда Громова захлестывает обида и безудержный гнев. И все же он сдержал себя. И даже улыбнулся примирительно, потому что тяготение к этому человеку, желание дружить с ним было во много раз сильнее мгновенной, острой, но слепой неприязни к нему.

«А он, как назло, не хочет понять меня. Как назло. Но я терпелив. Я своего добьюсь».

— Не пойму, чем вы хвастаете, Бражников, — мягко сказал Геннадий, невольно придав и своему голосу дружелюбное выражение. — Вы человек. И я человек. Ну, что из этого? Только я человек военный, понимаете, Бражников. На всю жизнь военный. Мне весь век свой служить, как медному котелку. А вы солдат срочной службы. Отслужите срок и опять на свою шахту... Поэтому и говорим мы часто на разных языках. Но я хочу, поверьте, хочу...

Он так и не сказал, чего он хочет, потому что суровое и даже угрюмое лицо Сергея не располагало сейчас к такому разговору.

«Что он городит о разных языках?.. Чушь какая-то... Так он и в ясную погоду заблудиться может. А что, если буря, а что, если гроза?» — с горечью, досадуя почему-то на самого себя, подумал Сергей, словно нес перед кем-то личную ответственность за судьбу Геннадия Громова.

Это была для Григория Ивановича мучительная неделя, и началась она после тяжкого раздумья над письмом к генералу Громову.

Еще во время войны, когда Григорий Иванович выписывался из госпиталя, знаменитый профессор-медик, неистощимый балагур и шутник, открыл ему на прощание «секрет» долголетия. «Вы, старшина, до ста лет со своей контузией проживете, если, конечно, примете мой совет: плохо вам будет — улыбайтесь, еще хуже станет — тоже улыбайтесь. Словом, ни при каких обстоятельствах не волноваться. Обещаете?»