Чтение онлайн

В ночь на 22 сентября к станции Ля-Куртин подошел небольшой поезд. Зарешеченные окна вагонов недвусмысленно говорили об их назначении. В вагоны быстро погрузили арестованных куртинцев — это были члены отрядного, полковых, батальонных и ротных комитетов. Руководящую верхушку комитетов поместили в добротные арестантские вагоны, а остальных — в десять переоборудованных товарных вагонов, двери и окна которых были наскоро заплетены колючей проволокой. На рассвете арестантский поезд тихо тронулся на запад, к побережью Атлантического океана.

Ритмичный перестук колес и легкое покачивание вагонов располагали к раздумьям. Да и было о чем подумать. Оказавшись вместе, члены комитетов, в том числе Глоба и Варначев, оживленно обменивались мнениями. Шел строгий анализ ошибок в руководстве борьбой. Упрекать друг друга было не в чем, хотя Варначев и порывался это делать. По характеру он походил на Ткаченко, которого среди арестованных не было: его, наверное, тайком похоронили где-нибудь на куртинском полигоне, как и многих, кто пал в этой неравной борьбе. Какие могли быть упреки? Все понимали, что борьба была необычной и сложной, настоящего революционного опыта ни у кого не имелось, и не удивительно поэтому, что куртинский комитет допустил немало промахов. Но и ошибки многому научили: только борьба обогащает бойцов и руководителей опытом.

Каковы же были выводы? Прежде всего следовало с самого начала четче определить цели борьбы. А в действительности эти цели сложились как-то сами собой, стихийно. Лишь требование о возвращении в Россию было ясно, изначально понятно каждому, выношено, так сказать, в сердце. Но мотивы этого требования опять-таки были не ясны. Официально все объяснялось желанием драться на родной земле, а не на французской. Но, собственно, какая разница? Только между собой, а не с трибуны, солдаты говорили, что в России они не пойдут на фронт, ибо они против затеянной буржуями войны вообще. Конечно, обо всем этом знало командование. Потому-то оно и добивалось беспрекословного повиновения от солдат 1-й бригады Временному правительству и его военным представителям во Франции. Такое повиновение в принципе означало бы, что солдаты одобряют политику Временного правительства, ратующего за продолжение войны до победного конца.

Вот и нужно было заявить открыто: долой империалистическую войну, долой министров-капиталистов!

И еще одна ошибка — длительное «непротивление злу и насилию». Надо было действовать решительно, подкреплять свои требования, опираясь на силу 1-й бригады и ее монолитность.

— Ошибки, к сожалению, всегда бывают виднее после... — заключил Глоба.

Он сидел с забинтованной головой: даже под высоким попечением французских властей ему не удалось избежать истязаний. Жандармы умеют наказывать «квалифицированно», а не так примитивно, как курновские каратели-палачи. Основательно был побит и Варначев: на его лице, шее и обнаженной груди, прикрытой лоскутами разорванной гимнастерки, виднелись синяки и кровоподтеки. Хватало их и у других арестованных...

Поезд останавливался редко, и то на глухих станциях. Жандармы из кожи вон лезли, чтобы вызвать среди населения неприязнь к арестованным. По всей линии они распространяли слух, что везут изменников и предателей, «бошей», немецких агентов. Но не так-то легко извратить правду. Простые французы знали о событиях в Ля-Куртине гораздо больше, чем о том подозревали жандармы, и относились к русским по-своему. На остановках, даже на глухих станциях, местные жители (и особенно семьи железнодорожников) приносили сигареты, вино, хлеб и незаметно передавали в вагоны арестованным. Они не собирались менять своих симпатий к русским героям. Видя это, даже жандармы как-то размякли, подобрели, стали по-человечески обращаться с заключенными.

При подъезде к Бордо, на глухой станции, были отцеплены вагоны с наиболее опасными «преступниками». Их пересадили в арестантские автобусы и долго везли, пока не выгрузили во дворе тюрьмы. Куртинцы скоро поняли, что тюрьма эта с особо строгим режимом. Разместили их в небольших камерах. Держали в чрезвычайной тесноте и, разумеется, на голодном пайке и в полной изоляции от внешнего мира. Сюда попали все члены отрядного комитета и причисленные к ним члены полковых, батальонных комитетов, председатели ротных солдатских комитетов. Остальных, «злостно выступавших против Временного правительства», как они именовались в протоколах следствия, повезли дальше.

И снова в вагонах горестные суды-пересуды. Который уже раз слышался все тот же вопрос:

— Куда нас везут?

— А вот привезут к Атлантическому океану, выбросят на съедение акулам — и делу конец!

— Не может быть!

— Почему же не может быть?! А расстрелять целый лагерь — это может быть?!

А поезд все постукивал и постукивал на стыках рельсов. Наконец он остановился. Послышалась команда:

— Але ву сортир!

Это значило — выходи.

Все вышли и построились на пустой платформе. Куртинцы поняли, что они на берегу океана. Неподалеку была видна широкая полоса воды. После переклички их повели в порт (как оказалось, Рошфор). Там посадили на самоходную баржу. Пока плыли, один из конвоиров, взявший на себя обязанности переводчика (он, оказывается, будучи раненным, лежал вместе с русскими в одном госпитале и научился там немного разговорному русскому языку), пустился в объяснения. К тому же конвоир был из Рошфора (как не рассказать о родных местах!).

— Вот видите остров, — указывал он на сереющую вдали полоску земли. — Туда вас и везут. Называется он Иль д'Экс. Это знаменитый остров: на него ссылали всех дезертиров французской армии. Здесь когда-то сидел и Наполеон Первый — великий император Франции.

Последние слова конвоир «камарад Жак» (как он представился куртинцам) произнес не без гордости.

Кое-кто из солдат ухмыльнулся. Жак понял смысл этих ухмылок и со вздохом произнес:

— Да, потом императора увезли на остров Святой Елены — так говорят старики, — куда-то далеко-далеко в океан, и там ему наступил конец.

Он снова вздохнул.

Но «камарад Жак», очевидно, не любил предаваться грусти. Уже через минуту он оживленно объяснял:

— По размерам остров невелик, но весь окружен крепостными береговыми фортами: Льедо, Жамбле, Триду, Ля Фор, Ля Рад, Кудпон. Есть на нем деревня Буа-Жоли, это значит — красивый лес. Вот вы и будете сидеть в казематах этого красивого леса! Понятно, камарады? — И Жак широко улыбнулся.

— Как не понять! — вздохнул кто-то. — А вот что там с нами будет? Расскажи, камарад Жак...

— Что с вами будет, я и сам не знаю. Наверное, закуют в каторжные цепи и вы будете работать.

— Н-да, внятно разъяснил...

Между тем остров приближался. Баржа сбавила ход, подошла к пирсу, отдала концы. Вся администрация острова была уже здесь. Куртинцы поняли, что их ждут. Так оно и оказалось. Для них заблаговременно приготовили в тюремных казематах триста мест.

Арестованных выгрузили и развели по казематам. Каменные камеры были построены на самом берегу, причем значительно ниже уровня моря, от этого всегда в них стояла затхлая сырость, с потолка падали капли...

Казематы были обнесены колючей изгородью на крепких, ввинченных в землю железных кольях. Внутри этой изгороди располагались небольшие дворики для прогулок арестантов...

И начались унылые тюремные будни.

Все время куртинцы дрогли в камерах. Единственным спасением от промозглой сырости были прогулки. Но они так коротки — не более получаса в сутки. Паек мизерный — двести граммов отвратительного хлеба и чашка черного кофе в день... А самое тяжелое: совсем не давали табаку, и курящие страдали вдвойне. Умывальников с пресной водой в тюрьме не было, а в ушатах — морская вода. Все ходили грязные, а вскоре и завшивели. Санитарная часть имела приказ не оказывать «русским мятежникам» никакой медицинской помощи. Даже тюремная администрация удивлялась строгому режиму, установленному для русских. Но он был предписан свыше...