Чтение онлайн

Ванюша упорно боролся против этой затеи, но, чтобы доказать свою правоту, вынужден был пойти на все. Поехали в город. Ванюша выбрал хорошее кафе — ведь все расходы несло общество. Пил белое вино как самое слабое. За первым кафе последовали второе, третье. Ванюша выбирал их с таким расчетом, чтобы быть поближе к госпиталю. Самым любимым вином у Ванюши было красное «Бирн» — оно вкусное, немного сладковатое и даже как будто слегка густое, но его он оставил напоследок. Попробовал Ванюша усыпить бдительность членов комиссии и в каком-то кафе представился предельно пьяным, начал качаться, молоть какую-то чепуху. Но не зря в комиссию попали знающие люди. Ванюшу сразу разоблачили, и виночерпие продолжалось. Вместе с комиссией в качестве, так сказать, общественного контроля за ее действиями следила группа раненых. Тут был и Степа Пронин. На него-то как на друга и рассчитывал Ванюша. Ведь он постепенно хмелел. День был солнечный, жаркий, обычный для района Бордо, это тоже усугубляло тяжесть Ванюшиного состояния.

Процессия приближалась к госпиталю. Ванюша выбрал хорошее кафе «Жиронда» и здесь начал пить свое любимое красное вино, причем к бокалам приложились и раненые, не входившие в комиссию, — не выдержали такого испытания!

В «Жиронде» и опьянел Ванюша окончательно, как это зафиксировала комиссия. Когда он вышел из кафе, улица перед его глазами качалась... На лбу выступил пот, его мутило, лица товарищей плыли в какой-то бешеной карусели. Когда проходили мимо последнего кафе, находившегося совсем рядом с госпиталем, комиссия решила поставить точку над «i», порекомендовав зайти и выпить «посошок». Но Ванюша сел на скамейку бульвара и наотрез отказался. К удовольствию комиссии, его совсем развезло. Когда Гринько с помощью Степана поднялся со скамейки и направился к воротам госпиталя, он вынужден был прислониться к монастырской стене. А стена, казалось, ходила ходуном: то наклонялась набок, то своим дальним концом поднималась вверх и стремительно падала вниз. Когда наконец Ванюша добрался до ворот, он пожаловался Пронину, что совсем занемог. Тот взял его крепко под руку, и Ванюша совсем повис на своем друге.

Так, сопровождаемый комиссией, Гринько ввалился в палату. Степан проводил его до умывальника. Ванюшу вырвало, и ему как будто стало легче. С помощью Пронина он снова добрался до палаты, разделся и улегся в постель. Палата ходила кругом, а когда он закрыл глаза, то все под ним закачалось, как на корабле во время шторма. Через некоторое время он заснул тяжелым пьяным сном.

Утром Степан рассказал, что Ванюша выходил ночью на улицу, а потом долго искал свою кровать. Вот этого Ванюша действительно не помнил и, как ни старался, вспомнить не мог, поэтому свои ночные блуждания решил скрыть от комиссии.

А комиссия между тем приступила к исполнению своих обязанностей. Она установила над «пациентом» строгое наблюдение. Ванюше был свет не мил: так трещала голова, что хоть волком вой. Сколько ни лил он холодной воды на голову, подолгу держа ее под открытым краном, ничего не помогало. Так с больной головой и дрожью во всем теле, с полным отвращением к пище, он пришел в столовую на завтрак. С большим трудом заставил себя съесть немного жареной картошки и кусочек солонины, с жадностью выпил большую кружку чая, а на вино и смотреть не мог.

После завтрака комиссия в полном составе, в присутствии большого числа любопытных, заслушала полный отчет Ванюши за прошедший день: где были, что пили, как возвращались в госпиталь, кто какую помощь оказывал, какие вопросы задавал в воротах госпиталя дежурный вахтер, что ему отвечал Ванюша? Это был пристрастный допрос. Чтобы сбить Гринько с толку, ему задавали каверзные вопросы относительно событий, которых на самом деле не было. Времени на раздумья почти не отводилось. Вопросами его засыпали и те, кто вообще не входил в комиссию: многие были заинтересованы, чтобы посрамить Ванюшу, так как им в свое время приходилось каяться в грехах перед комитетом.

Но Ванюша выдержал с честью испытание, и спор был решен в его пользу: пьяный всегда помнит, что делает. Сторонники Ванюши поздравляли его, а противники досадовали. Ведь теперь комитет не поверит тому, что, мол, ничего не помню, ничего не знаю. Нет, голубчик, врешь, все помнишь, пожалуй-ка в изолятор на трое суток. А это преотвратительное дело — просидеть несколько суток в полном одиночестве в маленькой конуре, насквозь пропитанной карболкой.

Правда, самому Ванюше пришлось иметь объяснение с администрацией госпиталя. Когда «шеф д'опиталь» понял, какова истинная подоплека Ванюшиного проступка, он хохотал до слез: черт побери этих русских, до чего принципиальные люди! И потом, никогда не знаешь наперед, что может прийти им в голову. Однако этот довольно странный «опыт» пошел на пользу делу и заметно укрепил авторитет Ванюши. Теперь часто было достаточно одного появления «президента», чтобы вернувшийся из самоволки пьяный моментально утихомиривался. Комитет же получил возможность заняться другими делами. Примерно раз в неделю он собирался для решения неотложных вопросов с администрацией госпиталя — о выдаче и хранении нового обмундирования, поступившего в госпиталь в результате настойчивых ходатайств комитета перед военным представительством русских войск во Франции, о создании в госпитале русской библиотеки и т. п.

Слухи о революции в России доходили до госпиталя медленно. Это не на фронте, где окопная жизнь сближает солдат до братства, где любая весть распространяется с быстротой молнии, где исправно работает «Солдатский вестник». Поэтому раненые, основательно уже подлечившиеся, находили развлечение по своему уму-разуму. Основной утехой продолжали оставаться самовольные либо с разрешения начальства прогулки в город.

Самым интересным местом в городе считался район, где в дешевых кафе гремела заводная музыка и полно было солдат всяких национальностей — от черных африканцев до чопорных англичан. Солдаты толпой ходили прямо по середине улицы. По тротуарам ходить было сложнее, так как до предела обнаженные девицы разных возрастов и комплекций задевали военных, зазывая в свои каморки. Эти каморки отделялись от тротуара лишь занавесью и очень редко легкой дверью. Разумеется, некоторые из солдат не особенно заставляли себя упрашивать. Ведь скоро придется опять ехать на фронт. А там война. Кто из прогуливающихся сейчас по этой улице уцелеет — неведомо. Во всяком случае, надежды на то, что останешься жив, слабые. Вот солдаты и старались взять от жизни то, что им доступно. Да и стоит ли вообще задумываться над этим? Убивают ведь на войне без разбора, чист ты, как ангел божий, или грешник превеликий. Такова была грубая мораль, выработанная всем укладом безобразной армейской жизни тех лет: «сегодня и пьяны и сыты, а завтра — что бог пошлет...»

Ванюша уже давно не получал писем из России. На последнее письмо Веры Николаевны, которое получил накануне наступления, он не ответил: не до этого было. Давно не было письма и от «марен». И неудивительно: тут была, так сказать, политическая подоплека. В официальных французских кругах быстро иссяк прилив добрых чувств к русским солдатам, усилившийся было после их героического наступления под Бримоном.

Общественное мнение Франции как бы раскололось надвое. Простой народ понимал чаяния русских солдат. А в салонах знатных домов Парижа, в обширных приемных министров, за конторками банковских чиновников шли пересуды другого толка. Там поутихли восторги, лишь недавно расточавшиеся в адрес русских героев. Напротив, теперь этих самых героев обливали грязью. Коротка оказалась память у французских буржуа.

Французская буржуазия давала волю своему оскорбленному чувству. Россия охвачена хаосом, а здесь, во Франции, русские солдаты не только отказываются идти в бой за французскую цивилизацию, но и смущают души французов, воскрешают в них мятежные чувства. Прокатились волнения среди французских солдат. Неслыханно! И все из-за этих русских!

В прессе появились статьи, осуждавшие русских и Россию и содержавшие весьма недружелюбные выпады против русских солдат во Франции. Дело доходило до того, что их называли изменниками.

Вот откуда шла направлявшаяся умелой, коварной рукой холодность французских «матерей» к своим крестникам! Впрочем, и у русских солдат было много поводов для обиды. Они пролили свою кровь на полях Франции, и оказалось, что их жертвы были напрасными.

Все чаще стали собираться раненые и обсуждать свое довольно драматическое положение. Судили и рядили, но выхода из этого положения не видели.

В госпиталь зачастили местные русские эмигранты. Приносили кое-какие мелкие подарки, в основном книги, и, как ни странно, искали у солдат сочувствия к своей неустроенной судьбе. А судьба их была в самом деле печальна. Это были главным образом представители либеральной русской интеллигенции, которые когда-то строили из себя революционеров и в годы столыпинской реакции вынуждены были эмигрировать. Скоро они поняли, что на самом деле стояли далеко от подлинных революционных идей — можно было бы и не бежать на чужбину. Теперь они тосковали по своему худосочному дворянскому происхождению, которое в России давало им какие-никакие преимущества. Во Франции их происхождение не имело никакой ценности, вот они и пытались найти сочувствие среди русских раненых, «солдатиков», как они любили их называть.

Завязывались долгие душеспасительные беседы. Но единства мнений не было: эмигранты ратовали за Временное правительство, за продолжение войны до победного конца, прославляли партию социалистов-революционеров и резко поносили большевиков. Раненые, почти все поголовно, занимали противоположную позицию: они были против войны и за немедленное заключение мира, следовательно, против Временного правительства. Солдаты довольно резко отзывались о социалистах-революционерах, хотя название этой партии, казалось, должно было притягивать дерзкие умы. Солдаты быстро разобрались, что это одно название! Социалисты-революционеры не спешили с земельным вопросом и тоже ратовали за войну. Все больше и больше люди начинали понимать правоту большевиков, правоту Ленина...