Чтение онлайн

Со своей стороны французское командование было обеспокоено распространившимися слухами за границей, и особенно в России, что якобы репрессии по отношению к русским войскам применяют и французы. Это, естественно, возбуждало умы просвещенной части общества не в пользу Франции. Было дано указание французскому военному атташе в России категорически опровергнуть перед русским командованием подобные слухи. Рекомендовалось официально засвидетельствовать, что русские бригады на французском фронте, особенно в апрельском наступлении, проявили высокую воинскую доблесть, в связи с чем бригады понесли большие потери, что и заставило французское командование оттянуть их с фронта в тыл для пополнения. А «некоторое возбуждение» в рядах русских приписывалось революционной пропаганде и переходу бригад на новое положение, установленное статутами, введенными Временным правительством. В этих условиях французское военное командование, дескать, и сочло своим долгом сосредоточить русские бригады в одном из внутренних лагерей, дабы дать им возможность прийти в спокойное состояние.

Соединение бригад в лагере Ля-Куртин вылилось в бурную манифестацию. Наконец-то вместе! Начались вылазки агитаторов 1-й бригады, занимавшей центральную часть лагеря, в расположение 3-й бригады, которая была не без умысла размещена несколько на отшибе. 3-я бригада рассматривалась русским командованием как соединение, где сохранилось гораздо больше «здоровых элементов». Эти элементы пытались даже вступить в борьбу с царившими кругом бунтарскими настроениями.

Действительно, 3-я бригада была менее подвержена революционному брожению. И неудивительно: она состояла в основном из крестьян Уфимской губернии, людей политически неразвитых, и легче пошла на обманные посулы офицерства. Это прекрасно видел солдатский комитет 1-й бригады. И он решил: пусть солдаты обеих бригад встретятся да потолкуют друг с другом — солдат всегда поймет солдата. Такая встреча состоялась. Но слишком глубоко удалось заронить реакционным офицерам дурман верноподданничества в души бывших крестьян Уфимской губернии. Единства достигнуто не было. Каждая бригада оставалась на своей политической позиции. Представитель французского командования, находившийся при русской дивизии (теперь она уже так называлась) доносил своему командованию: «В русской дивизии произошел полный раскол. 1-я бригада добивается любой ценой возвращения в Россию и согласна сражаться только на русском фронте. 3-я бригада также добивается, если возможно, возвращения в Россию, но допускает боевую деятельность и на французском фронте, если таково будет приказание Временного правительства России».

После этого генерал Занкевич отдал приказ о разделении бригад, чтобы спасти, как он сам выражался, здоровые элементы русских войск во Франции.

Ля-Куртин бушевал. В 1-й бригаде происходили беспрерывные манифестации под лозунгами: долой войну, да здравствует подлинная свобода. Люди в бригаде подобрались крепкие, политически активные. Ее 1-й полк формировался в Москве из фабричных рабочих, которые давно были затронуты революционной пропагандой и охотно откликались на большевистские лозунги. Под стать 1-му был и 2-й полк, формировавшийся в Самаре и имевший значительную рабочую прослойку. Бригада заняла правильную по тому времени политическую позицию. Конечно, она не могла спокойно относиться к заблуждениям солдат 3-й бригады, и вновь была предпринята попытка к сближению взглядов.

Однажды, сытно отобедав в офицерском собрании, которое как бы разделяло бригады, располагаясь на горке между ними, группа офицеров наблюдала, как длинная колонна солдат 1-й бригады двигалась с красными знаменами и революционными песнями в расположение 3-й бригады. Один из офицеров капитан Разумов бросил реплику:

— Дикая толпа дураков с какими-то тряпками идет, сама не зная куда.

.Кто-то из солдат услышал эту фразу, передал другому. Раздался крик:

— Бей его!

И толпа солдат бросилась на офицеров. Капитана Разумова схватили и основательно поколотили. Остальные офицеры разбежались. Остался на месте лишь один подполковник Готуа. О его личной храбрости знали все солдаты: он их водил в атаку под Бримоном. Готуа спокойно свертывал папироску из легкого табака. Вставил ее в мундштук и закурил.

— Бей его! Чего смотришь?! — кричали сзади.

— Бей! Бей!

Толпа напирала. Но когда крикуны добрались до подполковника, у них опустились руки: Готуа спокойно курил, играя наборным кавказским пояском.

Его так и не тронули.

А капитана Разумова, еле живого, эвакуировали в госпиталь, и больше о его судьбе никто ничего не слышал. Результатом этого инцидента было избрание подполковника Готуа командиром 2-го Особого пехотного полка.

Для всех офицеров такое назначение явилось полной неожиданностью. Это после анонимных-то писем солдат, которые угрожали ему смертью! Невероятно, но факт.

Генерал Занкевич отдал приказ:

«Все, кто готов беспрекословно подчиниться Временному правительству России и его представителям за границей, должны с оружием в руках и в полном порядке выступить из лагеря Ля-Куртин в район Клерво и расположиться до особого распоряжения биваком».

3-я бригада отделилась от 1-й и выступила. Из ее состава осталось в лагере Ля-Куртин человек 700–800, главным образом пулеметные команды и небольшая группа солдат 5-го полка. Зато от 1-й бригады на следующий день вышли на присоединение к 3-й бригаде все офицеры, их денщики, фельдфебели и часть унтер-офицеров. Ушло немного солдат. Всего в район Клерво вышло около семи тысяч человек, а в лагере Ля-Куртин осталось тысяч девять-десять. Оставшиеся в Ля-Куртине солдаты 1-й бригады «провожали» уходивших гиканьем, улюлюканьем, свистом, барабанным боем в котелки. Некоторые размахивали портянками, прикрепленными к палкам. Эти «торжественные» проводы продолжались до тех пор, пока колонна уходящих не скрылась на повороте дороги, ведущей из Ля-Куртина в район бивака Клерво. Стало известно, что на следующий день этот объединенный отряд сделал новый переход к северу и расположился в районе селения Фельтэн, где находился и штаб дивизии.

Абсолютное большинство солдат 1-й бригады и небольшая часть 3-й бригады остались в лагере Ля-Куртин. Они были объявлены бунтовщиками, изменниками, к которым надлежит применить самые строгие меры для приведения их к повиновению.

Так образовались два враждующих лагеря: фельтэнцы и куртинцы. Их разделяло не только расстояние в двадцать пять километров, но и большие политические разногласия.

Наступила середина июля 1917 года. Сведения о событиях в Ля-Куртине проникли во все уголки Франции, где были русские раненые солдаты. Дошли они и до госпиталей города Бордо. Это вызвало расслоение среди раненых — одни, те, кто был из полков 3-й бригады, сочувствовали своим сослуживцам, другие целиком стали на сторону 1-й бригады. Госпитальный комитет вынес решение в поддержку 1-й бригады и рекомендовал всем, кто уже считает себя вылечившимся, отправиться в лагерь Ля-Куртин.

Ванюша тоже собирался в путь — не мог больше находиться в стороне от таких бурных дел. Он снял уже гипсовую повязку с руки. Правда, врачи рекомендовали остаться еще дней на пятнадцать — двадцать. Надо было эту маленькую (в сравнении с правой) руку массировать, делать соленую ванночку, разрабатывать гимнастикой и носить в корсетике (своего рода лубок). Но Ванюше было не до ванночек.

Степан Пронин тоже принимал разные процедуры и не торопился с выпиской. Да и не знал, куда ему подаваться; пальцы на руке у него не действовали. К тому же он был из 5-го полка, поэтому решил остаться в госпитале и выждать решительного поворота событий в ту или иную сторону. А тут еще у него с сестрицей Дашей завязался роман.

— Ну, ты, Степа, оставайся, а я больше не могу. Так соскучился по своим пулеметчикам, что дальше некуда. Поеду к ним, — сказал Ванюша, — а тебе напишу, как обстоят дела, и ты тогда наверняка приедешь к нам в первую бригаду.

Через несколько дней Гринько оформил документы и уехал.

Миновав Тюль, поезд, постукивая на стыках, поднимался по нагорью Центрального массива Франции, где берут начало и расходятся по всей стране многочисленные реки и речушки, вливающиеся в Гаронну и Луару. Поезд шел в северо-западном направлении. Вот уже позади Иссель. Скоро и Ля-Куртин. Ванюша уже знал, что это небольшой городок, расположенный в долине речушки Лиеж. Здесь-то и располагался лагерь, в котором взбунтовались русские части.

Сидя на жесткой скамейке, Ванюша мерно покачивался и подрёмывал. Но вот поезд остановился. Вокруг зашумели:

— Ля-Куртин, Ля-Куртин!

«Ну, что день грядущий мне готовит?» — подумал Ванюша, отгоняя остатки сна. Он быстро поднялся, взял с полки вещевой мешок, привычным движением закинул его за спину и вышел на платформу. Небо розовело на востоке, предвещая хороший солнечный день. На платформе Ванюша увидел патрулей и подошел к ним.

— Как попасть во второй полк?

Патрули придирчиво оглядели Ванюшу, но, очевидно, не нашли в нем ничего подозрительного.

— А вот прямо поднимайсь на горку.

Он зашагал в указанном направлении и вскоре увидел лагерь. Ровными рядами стояли двухэтажные каменные казармы. В стороне от них были разбросаны сборно-щитовые бараки. «Казарм-то, видать, не хватает», — подумал Ванюша.

Он немало поболтался по лагерям, поэтому безошибочно определял назначение каждого здания. Вон там штаб, а на горке, поближе к железной дороге, — офицерское собрание. За ним, возле лесочка, — склады и конюшни. С севера к лагерю примыкает большое стрельбище. Оно называется — champ de tir de la Courtine, на нем расположены тригонометрические пункты: в северной части — 895, а в юго-восточной — 904 метра.