Чтение онлайн

Ефрем остановился, сказал командирам будто между прочим:

– Ведь это, однако, баба моя следует с ребятишками! Однако она! Постарался и даже весело это сказал. Стал ждать, когда улыбчивый Гришка, и вовсе смущенный Карнаухин с эскадронцами, и сама Дора в конфискованном кузодеевском рессорном тарантасе приблизятся к нему.

Закинул руки за спину и встал, первый взгляд Доры хотел своим взглядом перехватить, чтобы она сразу же все поняла.

Гришкина улыбка едва ли не весь отряд заслоняла - ехал Гришка намного впереди других, шапка набекрень, на боку - настоящий кольт, хотя и без патронов, но настоящий, - ухитрился, стервец, снять оружие с убитого польского легионера еще под Верстовом. Конь под ним блестит, сам Гришка тоже... Уже следом, вторым эшелоном, ехал всегда молчаливый, застенчивый Сема Карнаухин со своими эскадронцами.

А уже сама Дора - та была позади всех...

Сперва Ефрем косынку заметил, под изгибом тонкой узорчатой дуги чубатого коренника - лиловые на розовом поле цветочки.

До чего они выцвели, до чего поблекли цветочки, если Ефрем не сразу их узнал!

Розовенькое личико младенца мелькнуло на миг, и белесая Петрунькина головенка, но ее заслонила крупная фигура верхового эскадронца, потом снова, но теперь уже сбоку от дуги, показалась Дорина косынка и лицо под нею. Какое там лицо - глаза одни, и ничего больше!

А когда Дора наконец вся стала видна через головы лошадей - Ефрем поглядел на нее строго, все, что нужно было взглядом сказать, сказал.

Она поняла.

Есть ли бог, нет ли его - точно неизвестно, но если все ж таки бог существует, то бабой он Ефрема не обидел: ни единого лишнего слова Дора не обронила, из тарантаса встречу ему не кинулась.

Петрунька, тот, верно, к отцу подбежал, но парнишку отец мог и по головенке потрепать, так нужно было - не чужую семью он встретил, раз уж встреча произошла.

Дора двинулась в деревню, Ефрем с командирами - дальше, вдоль позиций.

Отлегла нежданная тревога. Только отлегла, как поблизости крупного березового колка Мещеряков приметил какую-то особую обстановку: шалаши там стояли аккуратно в один ряд, ровная линия окопов была выкопана, и, видать, уже выкопана довольно давно - земля на бруствере успела подсохнуть, была неяркой, серой. Стали ближе подходить - что такое? что за предметы? А это чучела были. Форменные чучела, из хвороста сплетенные и в деревянные бруски вставленные. Как на военном настоящем плацу, по которому солдаты первого года службы с утра до ночи бегают с криком "ур-ра", с винтовками наперевес и колют для практики чучела примыкаемыми четырехгранными штыками образца 1893 года.

В колке была расчищена линейка, как положено в лагерях, - аршина на три шириною, а длиной так сажен, верно, на пятьдесят; водном месте линейка была даже присыпана желтым песочком, и здесь Мещерякова и всю группу командного состава встретил дежурный по части.

Отрапортовал:

– Товарищ главнокомандующий! Товарищи прочие командиры доблестной партизанской красной народной армии! В расположении полка красных соколов весь личный состав в наличности, а происшествиев нету! Дежурный по полку Галкин!

К Мещерякову все его командиры разом обернулись - ждали, как он в данном случае поступит. Кто-то не выдержал, высказался даже раньше главкома:

– От это порядочек! Как в той, в царской, в кулачной армии! Очень просто перепутать можно и заместо белого офицера красного партизанского командира стрелить!

Мещеряков на нетерпеливого глянул, ничего ему не сказал, дежурному, товарищу Галкину, подал команду: "Вольно!" Обратился к своим сопровождающим:

– Кто тут из вас соколами этими командует? Ты, однако?

– Я!
– ответил один из командиров.
– Я - командир полка красных соколов Петрович!

– Кто-кто?
– не понял Мещеряков.
– Фамилию у тебя спрашивают, а ты по-деревенски отчество свое называешь!

– Такая фамилия - Петрович!

– По имени?

– По имени - Павел.

– Получается - Павел Петрович! И ничего тебе более не надо, даже отца родного?

– Шутка природы, товарищ главнокомандующий!
– ответил Петрович.
– По расположению полка проследуем?

– Проследуем.

– От это пор-рядочек!
– опять сказал нетерпеливый командир. Это был комполка двадцать четыре.
– Погоны у их тут, у соколов, не навешаны ли на плечи? Глянуть бы! Давно уже не видел, с осени семнадцатого года!

– А вот возьмешь белых офицеров в плен - и погляди погоны!
– ответил командир красных соколов.
– Погляди, если соскучился.
– Зашагал рядом с Мещеряковым, поясняя на ходу: - У нас полк сводный - рабочая прослойка из города, точнее - шахтеры с Васильевских рудников, из местных жителей небольшая часть, две интернациональные роты мадьяр, один взвод сознательных чехов - перебежчиков на нашу сторону, больше взвода латышей. Латыши частью местные, а еще пришли из России для защиты первой Советской власти от белых, эсеровских и прочих войск еще доколчаковского периода. Еще при нашем полку действуют постоянные курсы командного состава - один выпуск уже произвели, около ста человек подготовили в течение полутора месяцев. Нынче снова готовим контингент самых благонадежных и политически развитых. Сами понимаете: при такой пестроте и при таких задачах без особой дисциплины нам невозможно. Без нее наше существование как воинской и революционной единицы попросту может быть поставлено под вопрос.

– Не торопись!
– проговорил Мещеряков.
– Я все твои объяснения должен взять в память!

Подошли к расположению интернациональных рот, и на ломаном русском языке, но четко и по всей форме им снова рапортовал молоденький чернявый мадьяр, а роты, построенные чуть поодаль, приветствовали их громким "ур-ра".

Строгие были все ребята и "ура" кричали серьезно, строго.

"Ты гляди-гляди, Ефрем, какая у тебя армия!
– думал про себя Мещеряков.
– Сколько в ней народов!"

И латыши тоже крикнули, немного их было, а крикнули хорошо.

А Петрович все показывал и объяснял. Показал полковую кухню, санитарный пункт, цейхгауз, вкопанный в землю и с маленькой избушкой для писаря, в которой писарь вел строгий учет полковому имуществу, каждый божий день подавал рапортички о наличии этого имущества самому командиру полка. Смотрел учебные снаряды, поделанные из свежих березовых бревен, и учебную пушку с разбитым стволом.

Смотрел Мещеряков и на самого Петровича - кто такой? Действительно, самой природой созданный командир дивизии? Царский недобитый офицер? Ходит быстро, четко, хотя и не совсем военным шагом, говорит негромко, но за свои слова не боится. В очках. Ростом заметно пониже Мещерякова, не белый и не рыжий, чуть с проседью, но такие не седеют и в шестьдесят.

– Ну, а скажи ты мне, шутка природы, товарищ Петрович, сильно строгий порядок - тоже ведь плохо?
– не то насмешливо, не то серьезно спросил Мещеряков, чувствуя, как слова эти задевают всех командиров.

– Почему? Как это ты понимаешь собственный вопрос, товарищ главнокомандующий?
– не ответил, а тоже спросил Петрович, сощурившись, строгими глазками.
– Почему?

– Радости нету, и не в крови он у нас, у русских, сильно строгий порядок. Особенно нынче. За свободу воюем, а для самих же себя свободы явная недостача! Скучной и вшивой войной мы сыты уже вот так! Она хуже каторги! Повоюем теперь от собственного сердца, весело и лихо. Без колючей проволоки, без генералов, без солдатской суточной пайки. Давно уже пора народу таким образом за себя самого повоевать. И еще учти - революция все ж таки по порядку не происходит. Ее в дисциплину не загонишь, нет! Распиши всю революцию по диспозициям, составь ей строгий план, сроки назначь, когда и что должно случиться, - от ее ничего не останется. А впрочем, - сказал Мещеряков, - давай глядеть на практике. На чем же ты дисциплину красных соколов строишь?