Чтение онлайн

Окна финотдела выходили во двор бывшей кузодеевской торговли: бревенчатая стена амбара замыкала двор с противоположной стороны, сбоку был огород с невысокой городьбой, в огороде - беседка. Садовая беседка - и в огороде. Смешно! Но так, значит, нравилось бывшему владельцу второй гильдии купцу Кузодееву.

Замечая все это, Мещеряков ничуть не терял интереса к рассказу. Пригляделся - моргает завфинотделом, оказывается, будто и не зря - умно моргает.

– И сделали тогда панковские свои собственные мучные рубли, - продолжал финансист и небольшими ручками показал этот рубль.
– На керенском, на романовском выпуске - это им уже абсолютно все равно - рубли погасили, пуды поставили. Обеспечили подобное денежное наличие действительным запасом зерна в общественных магазинах. Но послушайте: опять богатый как имел больше хлеба, так и остался богаче других. Тогда они что поняли: муки запаса нет ни у кого. Мука сама по себе уже не хранится, а у кого все-таки был запас - они знали, произвели конфискацию. Конфисковали также и мельницы и стали молоть исключительно и только на мучные рубли. Стал мучной рубль подлинной ценностью. И чтобы увеличить ему обращение, они соль с завода на него исключительно и только отпускали. После всю наличную торговлю на него же перевели. И никто мучных рублей мешками уже иметь не мог, все крайне бережно к нему относились.

– Политика!
– засмеялся Мещеряков.

– Политика!
– подтвердил завфинотделом.
– Только без золота... Золото ты, товарищ главнокомандующий, отдай нашему военному отделу. Там оно, может, и пригодится!

– Какому, какому?
– быстро переспросил Мещеряков.

– Военному, товарищ главнокомандующий, - пояснил Брусенков. Пояснил, не оглядываясь, - он прикуривал от цигарки Коломийца. Прикурил, повторил еще раз: - Военному!

– А есть и такой у вас отдел? Есть?

– У нас - есть, - подтвердил Брусенков.
– Ввиду военного времени, так он самый большой. Без него главный штаб - не штаб. Тем более не главный.

И Брусенков вышел в коридор. За ним и все вышли.

– Интересно-то как!
– тоже ни на кого не глядя, проговорил Мещеряков. А почто же отдел этот не был, когда мы окончательный протокол нашего объединения подписывали? Когда он - самый крупный? Ввиду военного времени... И ведает, думать надо, военными делами?

Брусенков еще раз затянулся неразгоравшейся цигаркой.

– А некому было присутствовать - начальник отдела на позициях находился в то время. Вместе с товарищем Крекотенем находился он. С командующим фронтом.

– Так!
– кивнул Мещеряков.
– Так. Ну - пошли в военный отдел. Где он тут у вас?

– А он совсем не на пути. Посетим юридический, труда и народного хозяйства, информации и агитации, тогда уже - самым последним - будет военный.

– Предлагаю порядок этот изменить. Для меня главное то самое и есть, что у вас в конце числится.
– Мещеряков остановился в коридоре, повторил: Где, спрашиваю, военный отдел? Ну!

И все остановились. Брусенков - как раз напротив Мещерякова, руки в карманы, Тася Черненко - справа от него, Коломиец - слева, Довгаль - чуть впереди, у противоположной стены коридора. В коридоре было полутемно, торопливо проходили мимо какие-то люди. За дверями слышались чьи-то голоса...

– Слушай, Ефрем, - сказал Довгаль.
– Давай нарушать не будем! Военный отдел потому намеченный последним, что тебе с ним делов больше, как со всеми другими вместе. Ты в нем и останешься, будет надобность, а мы сможем уже быть свободными, то есть уйти каждый по своим местам. Вот так. Просто.

– Где военный отдел?
– повторил Мещеряков.

Ему никто не ответил. Тогда он шагнул вперед, слегка отстранив Брусенкова, и открыл ближайшую дверь. Войдя, спросил громко и требовательно:

– Какой отдел?

Из глубины комнаты неловко поднялся крупный человек, смуглый, бородатый, в расстегнутой почти до пояса рубахе, и не по-военному, но все-таки в тон Мещерякову так же громко ответил:

– Юридический!

– А где военный?

– Отсюдова - вторая дверь. И направо тоже!

– Ясно!
– ответил Мещеряков и снова повернулся, а в дверях уже стояли его нынешние сопровождающие. Стояли, тесно прижавшись друг к другу, но не двигались ни туда, ни сюда. Потом к Мещерякову протиснулся Довгаль, положил ему руку на плечо.

– Слушай, Ефрем, - сказал он, - ты человек военный, и не с этого тебе надо начинать, не с нарушений и не с глупого упрямства. Нас четверо, членов главного штаба, и для нас такой порядок - хороший, тебе одному только он плохой, а ты знай к своему гнешь...
– Посмотрев на Мещерякова еще, Довгаль вдруг улыбнулся: - И все одно - ты и сам вошел в юридический, куда мы все вчетвером тебя хотели сейчас завести. Ну? Поимей же терпение!

Мещеряков постоял, потом кивнул в сторону бородатого юридического работника. Обернувшись к Брусенкову, сказал:

– Спрашивай, товарищ Брусенков. Я послушаю. Спрашивай вот этого. Объясняй - что к чему?

У Брусенкова же все еще рябинки были чуть красноватые, брови сдвинуты над узким и длинным носом. Уголком рта он покусывал снова затухшую цигарку.

– А может, еще поупрямимся, товарищ главком?
– спросил он.

– Ну, когда тебе так понравилось...
– ответил Мещеряков, а Довгаль обернулся к Брусенкову:

– Это ты тоже брось, Иван!

– Где товарищ Завтреков? Заведующий?
– медленно, будто нехотя, спросил Брусенков у бородатого работника юридического отдела.

– Он что - сильно тебе нужон?
– спросил тот.

– Сильно.

– Тогда он в главной следственной комиссии. Дело гражданки Решетовой решает.

– Текущие все дела отложить надо отделу. Текущие - после. А нынче заниматься исключительно и главным образом подготовкой к съезду.

– Занимаемся.

– Мало. Мы, может, товарища Завтрекова не дождемся, тогда ему передай, не откладывая, чтобы пришел ко мне и сделал свое предложение обо всех наших названиях. Положить надо конец безобразию и неразберихе!
– Голос был у Брусенкова уже как обычный - глуховатый, отрывистый, требовательный. Он сделал как бы выговор работнику и замолчал, а вступился Довгаль и стал объяснять Мещерякову:

– Ведь у нас как, товарищ главнокомандующий? У нас по сю пору кто как вздумается, тот так и называется. И Краснопартизанская мы республика, и республика Соленая Падь, и Освобожденная территория, и просто - народная власть! А взять хотя бы, товарищ главнокомандующий, твою же армию... Армия, а порядку в ней того меньше, она - партизанская, красная, народная, объединенная, крестьянская, верстовская, соленопадская, мещеряковская - это же все упомнить и то невозможно! Пишем документы, протокол объединенный подписали, а после и понять будет невозможно, кто ж все таки его подписывал? И когда прямо сказать, то более всего в этом виноватые мы - руководство. Тут скрывать нечего.

– Надо раз и навсегда решить и записать, - сказал Брусенков.
– А для этого неотложно надо собрать съезд, во всем утвердиться и наперед всего решить - кто мы.

Мещеряков кивнул. И о себе подумал, что он тоже далеко не все нынешние названия знает и понимает. И для всех-то тут - лес темный. "Ладно, - подумал он.
– Не вовсе уж зря я в этот отдел тоже явился". И он сам спросил у бородатого юриста:

– Еще-то вы чем занимаетесь? Кроме названий - чем? К примеру.

– К примеру, составляем уголовный и гражданский закон для Освобожденной территории - это раз... Утверждаем все положения о конфискационных комиссиях, равно и акты крупных конфискаций. Все другие отделы, кроме военного, когда они издают распоряжения всеобщего значения, то с нами эти распоряжения заодно и подписывают. Еще организуем суды - сельские и волостные. Надзираем за лагерями военнопленных, передаем их отделу труда для разверстки по крестьянским дворам как рабочую силу, принимаем жалобы граждан на неправильные действия народной власти...