Соленая Падь
Шрифт:
Всего человек двадцать - двадцать пять.
Представители Луговского районного революционного штаба были нынче в центре общего внимания.
Почему-то вдруг вспомнили все разом, что и восстание загорелось именно в Луговском, потом пошло и пошло по Нагорной и Понизовской степям, осенью прошлого года перекинулось в Верстово, а ранней весной - в Соленую Падь; что Луговской РРШ - самый крупный по числу волостей.
Представителей Луговского РРШ было двое, ни того, ни другого Мещеряков никогда прежде не видел. Один из них - высокий, лысый - подошел к нему:
– Кондратьев!
Поговорили.
Кондратьев - из питерских, из рабочего продотряда - оказался в курсе военных событий на Освобожденной территории.
Мещеряков зорко приглядывался к собеседнику. Слухи о человеке с некоторых пор были повсюду - в здешней местности и в Верстовской. Говорили смелый человек, очень головастый и - кремень, бьется с белыми насмерть.
"Все правильно, - думал Мещеряков, разговаривая, слушая тяжковатый, нутряной голос Кондратьева.
– Правильные идут слухи, такой он и есть, этот человек..."
Приятно стало. Радостно как-то.
После Мещеряков спросил:
– А напарник твой?
Он подумал, что если Кондратьев - человек пришлый, так помощником у него обязательно должен быть кто-нибудь из местных мужичков. Может, известный Мещерякову не в лицо, так снова понаслышке.
Но и второй представитель оказался не кто-нибудь, а матросик. По веселому синему рисунку, выползающему из-под рукава на кисть правой руки, это было видно. Напирая на "о", матросик сказал:
– Говоров Андрей...
Пороховой. Через огонь, воду, медные трубы проходил не раз. Невысок, двигается, говорит будто бы с ленцой. Кое-что от матроса образца 1917 года и до сего дня оставалось: татуировка, сердитый вид.
– Балтика?
– спросил Мещеряков.
– Черное море.
– А-а-а... Черное.
– Не нравится?
– Черное - оно в пятом году хорошо себя показало. А в семнадцатом, при полном одобрении тогда еще морского Колчака, посылало делегацию в Питер. Триста человек. Агитировать за продолжение войны до победного конца.
– А ты - знаешь?
– Знаю. Видел, делегатов этих в Питере таскали по нужникам. Макать. Смотреть не ходил, дошло ли до конца - говорить не могу.
Мещеряков хотел пошутить, а матросик в лице переменился.
– Говоришь по-чалдонски. А в Питере бывал! Уже не с той ли пехотой, которую временщики к себе на помощь вызывали?
Вот так пошутил. Познакомился!
– Не с той... Был делегатом от фронтового солдатского комитета к Питерскому Совету.
После этого Говоров вздохнул, нехотя признался:
– Прореха имелась у нас на флоте. Не распознали обстановку. Хотя вскоре и для нас Питер сделался столицей революционных идей. Как для магометанцев город Мекка.
– И вдруг громко, отрывисто крикнул: - Ну? Начали, что ли?
Открылось чрезвычайное совещание.
Первым заговорил Брусенков. Тотчас, хотя и тихо, его перебил Довгаль:
– Ты? Опять?
– Я.
– О чем? О каком предмете?
– Обо всем.
– Как?
– Мы по сю пору говорим один об одном, другой об другом. В результате нет ни у кого настоящего взгляда. Не хватает. Поэтому надо сказать в целом. Пора!
Говорил Брусенков не просто так - речь красиво написана черными чернилами; писала Тася Черненко, ее рука.
Бумажку за бумажкой прочитывал Брусенков. Из одного пиджачного кармана их вынимал, в другой бережно складывал.
– Повсюду идет разложение колчаковской армии, - излагал он.
– Белые солдаты и даже казаки дезертируют, много случаев убийства офицеров, многие переходят на сторону партизан. Чехи, поляки, другие легионеры неохотно идут в бой, больше беспокоятся, чтобы вовремя эвакуироваться на восток...
В этих условиях можно отдавать колчаковцам села и деревни, пусть берут. Это - ненадолго. Даже наоборот - чем больше противник будет проводить карательных экспедиций, больше рассредоточиваться на мелкие отряды - тем разложение его изнутри будет сильнее. Правильной войны вести с противником не надо, такая война только поддерживает его организацию, заставляет солдат и впредь оставаться в полном подчинении офицерства.
Дальше Брусенков уже должен был перейти к партизанской армии.
И перешел.
Он считал, что объединение соленопадской и верстовской армий ничего полезного не дало. Объединенная армия еще не одержала ни одной серьезной победы, а если и одержит - так это будет успех тактический, а не стратегический.
После объединения вооруженных сил и начались измены заеланских полков во главе с комиссаром бывшей верстовской армии, карасуковцев, а нынче на совещании присутствует представитель северной самостоятельной армии, которая к Соленой Пади не примыкает и примыкать не собирается.
Брусенков глянул на представителя этой ничейной армии, а тот круглолицый и краснолицый - поправил на боку огромный кольт.
– Зачем нам примыкание?
– ...Армия расшатала и гражданскую власть, много замечается нынче злоупотреблений на местах со стороны следственной, конфискационной и других комиссий, районных и даже чрезвычайных при главном штабе. Тяжелое и мрачное наступило время, завоевания революции в опасности...
И это было не все, не весь новый брусенковский счет.
– Это говорено мной в общем и морально, - чуть передохнув, сказал он. Главный штаб обвиняет главнокомандующего в том, что он до сих пор не перешел к надлежащим действиям против белой армии, что покинул свой пост перед самым важным сражением за Малышкин Яр, что самоустранился с поста главкома, полностью переключившись на партизанские действия только в одном моряшихинском направлении, что совершил попытку разогнать главный штаб, что незаконно арестовал члена главного штаба товарища Черненко, что совершил проступок, несовместимый с положением главнокомандующего, - увез насильно из села Моряшихи гражданку Королеву.
– И только здесь Брусенков закончил свою речь: - Главный штаб предлагает отстранить Мещерякова от занимаемой должности главнокомандующего и предать его суду революционного трибунала.