Чтение онлайн

Опять объятия, отрывочные вопросы, недоконченные ответы…

Да, много, много было пережито вместе. Полярные шторма, гнилые, рвущиеся при каждом серьезном налете ветра паруса и снасти. Борьба с начальством за ремонт в Англии. Тихий ласковый северо-восточный пассат. Ловля акул и дорад. Штилевая полоса с сумасшедшими грозами, ливнями и бешеными шквалами. Штормы Южной Атлантики. Буксировка через мели в Лаплате. Теплая питьевая вода. Вечная солонина. Консервы, галеты. Нестерпимая жара. Москиты. Налетающие памперосы… да разве все перечтешь!..

— Ну, смотрите, Дмитрий Афанасьевич, — сказал мне старпом К. Ф. Саенко. — Как вы довольны кораблем? Как взошли посеянные вами семена?

Я оглянулся кругом: на белой краске бортов, рубок и шлюпок ни одного пятнышка. Старая палуба оттерта песком и камнем и по чистоте не уступит хорошо выскобленному кухонному столу домовитой хозяйки. Медь, даже в сумраке вечера, горит золотом. Снасти вытянуты. Реи безукоризненно выровнены. Паруса укатаны и закреплены, что называется, в ниточку…

Я прошел по палубам, заглянул в помещения, лазарет, в красный уголок — все сияет щеголеватой, чисто морской чистотой.

В красном уголке целая коллекция подарков от рабочих и партийных организаций южноамериканских республик: барельеф с аллегорической фигурой труда из Монтевидео, бюст Ленина (сделан итальянскими рабочими в Росарио), металлические венки, вымпел от рабочих Дувра…

Я крепко пожал руку и обнял тов. Саенко. Я, старый капитан, знал, что чистота и порядок на судне — дело рук морского глаза и неутомимой энергии старшего помощника.

Скоро буксиры дотащили «Товарищ» до так называемой «железной стенки» в порту, и он начал швартоваться к берегу.

Подали сходни.

Тепло простившись с сослуживцами по «Товарищу», я поехал домой и на другой день в восемь часов утра был уже снова на судне.

Утром, при солнечном свете, «Товарищ» выглядел еще чище, еще щеголеватее.

Да, в таком виде не стыдно показать советский корабль в любом иностранном порту.

И все это достигнуто не побоями, не матерной руганью, не суровыми наказаниями, как это бывало на царском флоте, а товарищеской трудовой дисциплиной, спайкой небольшой сравнительно кучки молодых, сознательных моряков всех рангов, составлявших экипаж корабля.

Не надо забывать, что старые парусные военные фрегаты, сиявшие безукоризненной чистотой, имели более 400 человек экипажа, работавшего чуть не двадцать четыре часа в сутки. Экипаж же «Товарища» состоит всего из 83 человек и работает на три вахты (смены), т. е. по восемь часов в день.

Да, много сделано и много пережито.

С одиннадцати часов утра начали собираться представители организаций, — пожелавших чествовать «Товарищ», и портовой оркестр.

Ровно в полдень корабельный колокол пробил «восемь склянок» (условный звон), и с мостика раздалась команда:

— Ученики и команда во фронт, на шканцы на правую!

Стройно вытянулись две шеренги чисто и красиво одетых по форме молодых моряков во главе со своими вахтенными начальниками. Остальная судовая администрация и депутации собрались на легком изящном мостике, перекинутом с борта на борт у второй грот-мачты. Этот мостик — дело рук корабельного плотника и экипажа «Товарища». Его не было раньше. Он был сделан в море своими средствами и руками.

— Внимание!

Представитель Ленинградского губкома и губисполкома тов. Аристов горячо приветствует экипаж «Товарища» от лица командировавших его партийных и советских организаций. Речь тов. Аристова покрывается громовым «ура» и звуками Интернационала.

После речи тов. Аристов передает капитану корабля тов. Фрейману громадный шелковый кормовой флаг — подарок Ленинградского Совета. Капитан торжественно передает его старшему помощнику для поднятия. Через минуту новый флаг приготовлен к подъему.

— Кормовой флаг сменить!

Опять могучие звуки Интернационала, и новый флаг, дорогой подарок первого Совета первой в мире Республики Советов, мягко шелестя складками, медленно идет кверху под высокий гафель крюйс-салинга корабля. А старый, заслуженный флаг «Товарища», видавший порты Англии, Мадеры, Уругвая и Аргентины, медленно скользит вниз, уступая ему свое почетное место.

Минута действительно полна мощного и трогательного торжества.

У многих на глазах слезы.

Капитан Фрейман говорит короткую ответную речь, благодарит за оказанную кораблю честь, и фронт распускается.

На юте корабля начинается товарищеский митинг.

Говорятся речи, приветствия, зачитываются телеграммы.

После митинга производится показательное парусное ученье.

— Команда и ученики в рабочее платье переодеться! — гремит голос Саенко.

Через несколько минут экипаж «Товарища», скрывшийся было в люке кубрика, снова на палубе в синих вязаных фуфайках с вышитой на груди красной надписью «Р.У.С. „Товарищ“ Н.К.П.С.»

— Паруса на фок-мачте ставить! Первая вахта к вантам!

Команды раздаются за командой. Быстро взбегает наверх по вантам первая вахта и разбегается вдоль по реям. Две других вахты остаются внизу у снастей.

Двенадцатисаженные, двухсотпудовые реи корабля взлетают вверх, как игрушечные палки. Снасти тянутся бегом по палубе.

В десять минут громадные льняные крылья «Товарища» натянуты.

— На фока-брасы на правую! Пошел брасы! — И вся стена парусов красиво переворачивается с левого борта на правый.

Опять следуют команды. Реи спускаются, паруса подтягиваются тяжелыми фестонами.

— Первая и третья вахты паруса крепить!

Опять бегут люди наверх и рассыпаются по реям.

Через десять минут все паруса красиво скатаны и закреплены.

В три часа праздник окончен.

Хороший, большой, светлый и чисто пролетарский праздник. Ни многословных и пустозвонных речей, ни угощений с шампанским, ни пьяных тостов, ни льстивых восхвалений начальства. Скромно сделано и скромно отпраздновано большое дело!

В этой книге собраны описания моих плаваний от службы «малым» на стотонной азовской шхуне «Святой Николай» до командования стальным четырехмачтовым барком «Товарищ» в 5000 тонн в океанском плавании, и на нем я обрываю мои воспоминания.

Мы — моряки, выйдя из порта в море, скоро забываем и береговые удовольствия, и береговые огорчения.

Но залитый ласковым солнцем океан, но небо, сверкающее чужими созвездиями, но страшные грозы, когда воздух до того насыщен электричеством, что сыплются искры с железных снастей корабля, и волны, злобно сверкающие пеной, никогда не изглаживаются из нашей памяти. Они вечно тянут нас к себе, тянут до тех пор, пока не зашьют нас в старую парусину с тяжелой чугунной балластиной на конце, не положат на доску и не пустят при хорошем размахе корабля под ветер из открытого полупортика в море, которому мы беззаветно отдали все, что имели, до жизни включительно.