Чтение онлайн

Теперь, когда в густой заросли они не были видны, Латыпов решил осмотреть рапу товарища. Он перевалил Парду на спину и вскрикнул, увидев залитое кровью лицо. Взяв свою флягу, он обмыл рану.

— Парда! Парда! — звал Латыпов, стараясь влить оставшуюся воду в рот юноши.

Парда молчал.

Тогда Латыпов вынул нож, отрезал кусок чалмы и крепко обмотал голову раненого.

Внизу послышался шорох.

Латыпов осторожно раздвинул кусты. Вверх по тропинке крался рыжебородый басмач.

Латыпов прицелился в заросшее волосами лицо. Приклад толкнул в плечо. Басмач привскочил и, дернувшись, замер.

Парда застонал.

Латыпов быстро нагнулся к товарищу и встретил устремленный на него взгляд так хорошо знакомых ему карих с зеленоватой искоркой глаз.

— Башка мало-мало пропал? — спросил тихо Парда.

— Нет… Кожу порвала. Видно, рикошетом ударило, — радостно сказал Латыпов. — Слушай, надо бы нам повыше подняться, — он показал вверх, рукой. — Можешь идти?

— Воды! — попросил Парда.

Жадно напившись, он присел, но тут же повалился на спину.

— Андрюша, давай твоя шея, — заговорил Парда, кладя свою руку на плечо товарища. — Вутедаким манером. Айда!..

Часто останавливаясь, они взобрались, наконец, на вершину горы. Отсюда хорошо был виден Гилян.

Из кишлака доносились отдаленные звуки выстрелов. Крошечные фигуры людей сновали во дворах, тащили что-то и перебегали по плоским крышам кибиток.

— А ведь грабят, черти! — сказал Латыпов, приглядываясь. Он взял флягу Парды и, перед тем как напиться, взболтнул ее.

— Вода совсем мало остался, — сказал Парда.

Предположения Ладыгина о новом штурме не оправдались. Видимо, Казахбай понес большие потери и теперь решил взять осажденных измором. Басмачи не стреляли, но когда Ильвачев попробовал высунуться, из-за соседних дувалов сразу же защелкали выстрелы…

Кузьмич сидел возле Маринки и проверял ее пульс. Тут же находились Вихров, легко раненный в голову, Климов и пришедший на перевязку чернявый боец из первого взвода. Проверив пульс девушки, Кузьмич засудил рукава, достал из сумки ножницы и ловко разрезал залитую кровью материю.

Маринка, не приходя в себя, тяжело застонала.

— Ну, слава богу, колено цело, — сказал Кузьмич, ощупывая ногу девушки. — Ребята, да отойдите вы наконец, — сердито проговорил он. — Мало ли что пестра! Факт. Неудобно… Держите ногу, товарищ командир. Нет, вот так — на весу…

— Ну что? — тревожно спросил Вихров.

Кузьмич с опаской покачал головой.

— В кость, в бедро, а немного повыше — и в живот бы попала, — сказал он, нахмурившись.

— Что же теперь делать?

— В госпиталь надо, а то, боюсь, как бы хуже не стало. А какой тут госпиталь?..

Ночью Маринке стало хуже. У нее начался бред. Она лежала неподвижно с открытыми, но невидящими глазами и, держа руку Вихрова горячими пальцами, тихо шептала:

— Митя, милый, вот и приехал… А как я тебя ждала, дорогой… Голубчик… Сокол мой ясный, дружок… — Она называла его всеми нежными именами, какие только можно было придумать.

— О, черт! — воскликнул Кондратенко, сидевший тут же с Ильвачевым и Кузьмичом. — Если она только умрет, не возьму в плен ни одного басмача! — Он сердито ударил кулаком по колену.

— Пустяки говоришь, — отрывисто сказал Ильвачев, оглядываясь на Кузьмича, который громко откашливался, словно прочищал горло.

— Митя, милый… — быстро шептала Маринка. — Теперь мы больше никогда, никогда не расстанемся. Правда? Всегда будем вместе… Ну, поцелуй меня… Поцелуй…

Ильвачев взглянул на Вихрова.

— Чего же ты? Поцелуй ее. Может, ей лучше станет…

Он встал и, сморкаясь, вышел во двор.

Ладыгин сидел у бойницы.

— Ну как? — спросил он, когда Ильвачев подошел и присел подле него.

— Бредит, — хмуро сказал Ильвачев. — Температура высокая. В госпиталь ее надо…

— Где наши? Где бригада? Почему до сих пор нет никого? — проговорил с досадой Ладыгин.

Они не знали, да и не могли знать, из-за чего произошла задержка. Басмачи завалили ущелье на пути бригады, и теперь, встретив непроходимое препятствие, бойцы искали обходной путь, карабкались по кручам и скалам. Только мусульманский дивизион Куца, двигавшийся другой дорогой, в эту минуту вел бой с крупной бандой басмачей, настойчиво пробиваясь к Гиляну…

Небольшой костер, горевший подле дувала, отбрасывал вокруг яркие блики, выхватывал из тьмы забинтованные смуглые лица, летние шлемы и отсвечивал на ручном пулемете.

У бойниц чернели фигуры часовых. Изредка где-то вдали слышались выстрелы.

К костру подошел высокий боец в накинутой на плечи шинели. Он присел на корточки и, вынув кисет, стал крутить папироску.

— Сейчас на перевязочном был, — заговорил он, обращаясь к собравшимся. — Гордиенко умирает… Видел взводного с третьего взвода, этого, который на вороном коне ездит, с мундштуками.

— Савельева? — спросил чей-то голос.

— Да. Ему, братцы, клинком полщеки отвалили. Лежит, голова кругом забинтована. Я сам видел, когда они в ворота ввалились, так он один против десятерых дрался. Троих из нагана свалил, а четвертый по голове его рубанул. Однако рубят они плоховато. Прямо сказать, не лихо рубят…

— Я их с моего шоша штук пятнадцать подвалил, как они во двор кинулись, — проговорил безусый боец. — Если бы не я, торчать бы нашим головам на кольях.

— Ну, ты, Арбузов, завсегда первый герой, — насмешливо сказал взводный Сачков, — и как это тебя еще в комбриги не произвели? Прямо упущение по службе.

— Нет, он верно, ворота спас, — заметил рябоватый боец. — Я видел. Когда Гордиенку подвалили, Арбузов как вдарит, так они и рассыпались.

Все помолчали.

— Что же теперь будем делать, братцы? — спросил рябоватый боец поглядывая на товарищей. — Басмачей-то ведь раз в двадцать больше. Тяжелое положение.

— Мы так-то вот на польском фронте под Замостьем попали, — сказал Сачков.

— Ну и как?

— Вышли. Да еще панам так бока наломали, что они миру запросили.

— Где наше не пропадало — в случае чего грянем в атаку, прорвемся, — уверенно проговорил боец с забинтованной головой.