Чтение онлайн

Старуха вышла во двор. Ян Лян последовал за ней. Женщина, которая лежала раньше на кане, теперь стояла у двери. Белоснежная кофта плотно облегала ее фигуру, на запястьях звенели серебряные браслеты. Лицо ее было покрыто тонким слоем пудры, масляно-черные волосы собраны надо лбом, дугой изгибались подбритые подведенные брови. Худая, точно душа повешенного, она стояла, широко расставив ноги в штанах. При виде Ян Ляна она, не меняя небрежно кокетливой позы, спросила с улыбкой:

— Что тебе нужно?

«Уж не встретился ли я с оборотнем, точно герой Ляо-чжая» [21] , — подумал Ян Лян. Он бросился к воротам и, выскочив на улицу, быстро зашагал прочь. Солнце палило немилосердно, и он то и дело вытирал пот.

Вдруг его с веселым смехом окликнул Ху Ли-гун.

— Где ты шляешься с самого утра? А я-то тебя ищу!

Растерянно улыбаясь, Ян Лян схватил его за руку и только собрался все рассказать, как откуда-то вынырнул Ли Чан и тоже с насмешкой спросил:

— Ха-ха-ха, куда тебя занесло?

— Чей это дом? Что они там делают? Жертву Будде приносят, что ли? — засыпал их вопросами Ян Лян.

— Там живет шаманка Бо, знаменитая вдова, — лукаво прищурился Ли Чан, — со своей старой теткой, тоже вдовой. В молодости тетка занималась знахарством, а теперь передала свое искусство племяннице. — И вдруг, наклонившись, прошептал Ян Ляну на ухо:

— Говорят, что она и от сердечной тоски лечит… Ха-ха-ха, — залился смехом Ли Чан.

Ху Ли-гун тоже ухмыльнулся и ткнул Ян Ляна кулаком в спину.

— Ну и чертовщина! — уже серьезно продолжал Ли Чан, когда они направились к дому старого Ханя. — Просто удивительно! Сегодня утром в доме у шаманки появилась змея и заползла под карниз. И вот шаманка Бо с самого утра принялась за свое колдовство. Она утверждает, что эта змея — сам дух Бо в своем натуральном виде. Что? Не понимаешь? Она приносит жертвы духу Бо, змее. И дух Бо изрек, что в Пекине во дворце объявился настоящий дракон-император, что отныне он объединит Поднебесную — и для черноволосого народа [22] наступит мирная жизнь. Пусть все спокойно занимаются своим делом, довольствуются своим положением, и каждый получит по заслугам… Она часто обманывает людей такими небылицами. И сегодня к ней сбежалось много охотников взглянуть на духа Бо. А когда жена Лю Гуй-шэна принесла больного ребенка, шаманка даже лекарства не стала прописывать. Дух нашел, что люди в деревне злые, нравы испорченные, и не захотел творить чудеса. Женщина убежала в отчаянии.

Разговор о шаманке Бо продолжался и в доме старого Ханя. Ян Лян интересовался подробностями ее жизни, и Ли Чан рассказал много забавного; Ху Ли-гун не переставал смеяться. Вэнь Цай, что-то писавший, когда они пришли, вмешался в разговор и сурово предостерег Ян Ляна от самовольных отлучек.

— Члены бригады, — поучал Вэнь Цай, — должны думать о впечатлении, которое они производят на массы.

Но на Ян Ляна это замечание мало подействовало, он сам уже твердо решил, как вести себя в будущем.

Товарищ Вэнь Цай обладал изысканной внешностью и изящными манерами ученого человека, как это и подобало носителю такого имени [23] , но он прилагал все усилия, чтобы держаться скромно и избавиться от чванства ученого сословия, столь опротивевшего народу. Он стремился походить на революционера, коммуниста, но, конечно, образованного и занимающего ответственный пост. По его словам, он был человек с высшим образованием и даже будто бы состоял профессором в каком-то университете. Но все это было очень туманно, и Вэнь Цай давал понять, что точные сведения о нем известны только партийной организации. Когда его послали на просветительную работу, он заявил, что прежде изучал педагогику, много общался с писателями и живейшим образом интересовался художественной литературой, которую будто бы знал в совершенстве. Теперь же, когда его направили в деревню для проведения аграрной реформы, он оказался завзятым экономистом, даже выступившим как-то со статьей в толстом журнале. Он всегда хвалился тем, что много читает, и любил поговорить на литературные темы.

Приняв однажды участие в обсуждении романов Мао Дуня «На рассвете» и «Праздник поминовения усопших», он коснулся и сложной обстановки в Китае, и отсутствия перспектив для национальной промышленности, и многого другого.

Ему задали вопрос, почему героини этих произведений, при всей своей проницательности и жгучей ненависти к окружавшим их людям, все же вынуждены были оставаться в этой среде. Он заговорил о взглядах писателя на любовь, о новейших эстетических теориях, но так запутался, что оскорбил писателя и вызвал возмущение всех присутствующих. Опасаясь скандала, Вэнь Цай, наконец, откровенно признался, что книг этих не читал, а лишь перелистал критическую статью об одной из них да заглянул в предисловие к другой. О самом же авторе он кое-что слышал на какой-то лекции.

В другой раз, на обеде у секретаря уездного комитета партии, ему захотелось привлечь внимание хозяина дома:

— Ты такой же круглолицый, как и твой отец, — изрек Вэнь Цай.

— Где ты видел моего старика?

Вэнь Цай указал на портрет, висевший на стене: — Разве это не твой отец? У вас большое сходство в глазах.

Все рассмеялись. Товарищ, сидевший напротив него, даже поперхнулся от смеха.

— О небо, ведь это наш герой труда Лю Юй-хоу, разве ты его не знаешь? А еще жил в Яньани!

Сделав вид, будто ничего не случилось, Вэнь Цай принялся доказывать, что лучший портрет героя труда принадлежит художнику Гу Юаню, а этот на стене, работы неизвестного художника, совсем не похож на оригинал. Когда же присутствующие обратили его внимание на подпись на портрете — «Гу Юань», Вэнь Цай снова переменил разговор и стал рассказывать о том, как широко известен Гу Юань за границей; этого китайского коммуниста-художника, талантливого гравера по дереву, знают даже американцы. Так и осталось невыясненным — знаком ли Вэнь Цай с художником или не знаком. Он любил похвастаться знакомством со знаменитостями, особенно перед теми из своих слушателей, кто не имел случая встречаться с ними.

Но все это теперь осталось позади. За год, проведенный в Яньани, он прочел много партийной литературы, искренне раскаялся в своем недостойном поведении и теперь старался освободиться от дурных привычек, мешавших ему в его серьезной работе. Он от души стремился участвовать в освободительной борьбе народа и учиться у масс, и все же еще не окончательно отделался от страсти постоянно развивать какие-то теории, навязывать другим схваченные на лету и непроверенные знания. Иногда Вэнь Цай понимал, что с таким багажом он не найдет доступа к массам. И тем не менее ему всегда льстило, когда им восхищались люди, менее образованные, чем он.

Вводя его в бригаду по проведению земельной реформы как специалиста по экономике китайской деревни, партийная организация, в которой он состоял, считала, что ему будет полезно закалиться в общении с массами на практической работе. Но в районе, где его совсем не знали, он произвел большое впечатление, и его поставили во главе бригады представителем районного комитета партии, ответственным за проведение земельной реформы в деревне Теплые Воды, насчитывающей более двухсот дворов.

Дело еще только начиналось, а Вэнь Цай уже столкнулся с немалыми трудностями. Но его смущали не столько трудности самой работы, сколько отсутствие у него авторитета в своей бригаде. Он страдал от этого почти физически. Ху Ли-гуна он считал рядовым агитатором, с невысоким культурным уровнем, слишком самоуверенным. А Ян Лян, по его мнению, держался чересчур независимо. В любом вопросе Вэнь Цая заботило прежде всего то, как подчинить себе этих товарищей.