Чтение онлайн

– Анька, тебе надо своего рожать!
– восклицала подруга, глядя на меня, нежно воркующую над её Димычем.

– От кого?
– испуганно спрашивала я, аж отшатываясь от младенческой кроватки.

– Вот-вот, от кого...
– ворчала Ларкина мама, входя в комнату с выглаженными пелёнками.
– Главное, выбери, чтоб не подлец, а то всё-таки без папашки малыш-то...

– Ма-а-ам!
– грозно сдвигала брови Лариска.
– Будет ему папашка, вот увидишь!

Не обманула. Через два года она встретила своего Женю, и они до сих пор вместе. Красивая, счастливая, умная пара. Правда, общих детей заводить не стали... Не знаю, почему, не лезу я в эти их дела. Мы с Лариской, конечно, много друг с другом откровенничали будто бы обо всём, но, видать, обе не до конца. К примеру, она про меня кое-чего не знает. Даже больше, чем кое-чего... И сама однажды сказала мне:

– Ты, Ань, для меня во многом загадка какая-то! Ты всегда чего-то да не договариваешь. Вдруг - раз!
– и замолкаешь на самом важном месте. И всё, тебя как клинит. Не доорёшься... Не замечала?

– Не замечала, - пожимала я плечами.
– Если замолкаю, значит, неважно, можно пренебречь.

– Нет, важно!
– трясла головой Ларка.
– Раз клинит, значит, важно. Но ты не хочешь почему-то...
– эти слова она произносила печально.
– Дело твоё, конечно... Но я тогда тоже не буду с тобой откровенна до донышка, вот!
– в этот момент подруга была похожа на обиженную маленькую девочку, с которой подружка не поделилась секретиком. Было так забавно, что я захихикала и опять пожала плечами. Ларка как-то странно на меня посмотрела тогда и вдруг тихонько произнесла:

– Ты непонятная, Аня. Иногда мне кажется, что я тебе зафигом не нужна, ты меня совсем не любишь. И мне так часто казалось все эти годы...

Любила ли я Ларку? Люблю ли я её? Не знаю. Не знаю! Я не знаю, умею ли я вообще любить. Любить так, как этого хотят от меня люди. Мне казалось, я обожаю свою дочку Сашеньку, и я обожала её! Когда она была маленькой, я была из разряда сумасшедших мамаш, я квохтала над ней, как глупая курица. Это разве не любовь? Любовь же. Но когда она выросла... Я без неё МОГУ! Однажды в детстве я услышала такое определение любви: любишь - это значит не можешь без человека. Я могу без Сашеньки. И я могу без Ларки. Значит - не любовь? Говорю ж: не дано мне, видимо, ни быть любимой, ни любить.

После того, как не стало папы, я, наверное, навсегда распрощалась с самой возможностью постичь и понять это чувство. Так мне кажется.

Второе замыкание у меня случилось как раз по поводу Ларки. Помню, на следующий день после скандала с Лёшкой и своего первого замыкания я позвонила подруге и, сквозь слёзы, рассказала ей про дикую сцену в моём бывшем доме.

– Приходи!
– коротко приказала подруга. Теперь "приходи" было не так просто и быстро, как в детстве - всё-таки три остановки на метро. А машину я ещё не водила. Но я покорно поехала, ведь Илюша был на работе, а у меня как раз случился период безработицы: прежняя редакция накрылась тазом, а новую работу я ещё не нашла. Ларка же уже давно была успешным и отлично оплачиваемым "книгером": она писала основную часть текстов за одну весьма-весьма известную личность. Якобы писательницу, тусовщицу и даже уже политическую деятельницу. Эта дама давно мечтала стать известным и издаваемым автором, благо у её мужа водились большие деньги. Болтать языком дама умела, а вот складно писать - нет. Лариска каким-то образом оказалась в поле зрения редакции, которая искала "острое и нестандартное перо". И нашла мою Ларку, что, можно сказать, сделало судьбу и ей, и той даме. Первая книга выстрелила на "ура" с несколькими дополнительными тиражами - её расхватывали, как нынче сметают сразу после поступления в продажу новые модификации айфонов каких-нибудь. Книга на самом деле удалась - на девяносто процентов благодаря Ларке. Дама оказалась бойкой на устную речь, но тягуче и банально мыслящей при попытке перенести свои размышления на бумагу, да ещё и зацикленной на любовной теме "она старше, он - сильно моложе"... и обожала, чтобы при этом непременно герой потерял память и его использовали плохие люди. Дама явно пересмотрела мексиканских сериалов... В общем, работать Лариске пришлось, закатав рукава, но справилась она гениально! Потом её стали наперебой звать на аналогичные работы другие желающие писательской славы бездарные богачки, и Лариска уже могла выбирать, придирчиво перебирая пальчиками всякие штучки в сундучке с драгоценностями, да... Но вдруг к ней явилась первая дама, всех растолкав локтями, и предложила Лариске такие условия, от которых та не в силах была отказаться, да и зачем? То были Слишком Хорошие Деньги. Но - кабально, навсегда, чтоб Ларка больше зыркнуть на сторону не смела, а чтоб никакой кандидат в работодатели даже на километр к ней не мог приблизиться, она обязана была отстреливать их на дальних подступах к своей персоне.

Я рыпнулась было отговорить её тогда, ведь она ко мне первой прибежала - рассказать и даже спросить совета. Первая моя реакция - ни за что не соглашайся! Но я увидела в Ларискиных глазах испуг: а что если это шанс навсегда забыть о какой бы то ни было нехватке средств и перейти в принципиально другой класс по жизненному уровню? И не глупо ли упускать такое?

В моей голове вертелось в тот момент очень многое: я считала Ларку страшно способной журналисткой, вполне способной писать не только отличные репортажи и очерки, но и создать Настоящую Книгу, которая станет бестселлером и прославит её. Почему я так всегда считала? Да лучше Лариски никто вокруг из нашей журналистской пишущей, точнее, пописывающей братии, не умел так элегантно и красиво подавать не менее элегантные и красивые, яркие мысли, касающиеся и политики, и межличностных отношений, и производственных драм, и... да чего угодно! Любая тема, за которую бралась Ларка, становилась увлекательной для кого угодно, читалась, как детектив или роман.

– Ты не понимаешь!
– кипятилась подруга.
– Сама по себе я пустая, как опорожнённая банка из-под фруктов! У меня нет никаких своих идей, а уж тем более - сюжетов. Меня надо сориентировать, задать мне тему, как импровизатору, навалить фактуры... И вот тогда я могу. Но только и исключительно при таком раскладе.

Я не хотела с этим соглашаться, мне было жалко Ларкиного дара, который так бездарно расходуется на чесание тщеславного брюшка богатых дур! И я тогда открыла было рот, чтобы сказать об этом, но, как обычно и случалось в подобных ситуациях, рукой поправила челюсть, поставив её на место - рот-то уже открылся, чтобы вещать. Даже ради Ларки не изменила себе: не даю советов никому и никогда. Не считаю себя вправе и не беру на себя подобную ответственность. Это мой принцип и моё кредо, если хотите.

На моих глазах часто совершались жуткие глупости, творились бездарные дела, и не раз бывало такое, что я могла это хотя бы попытаться предотвратить, вовремя сказав человеку: не делай так, это глупо и недальновидно, ты вляпаешься. Но в конечном счёте я всем всегда давала возможность вляпаться. Даже зная заранее, что так и будет. Это началось очень давно, почти в детстве. Тогда же, когда я отказала себе в праве любить и быть любимой, я отказала себе в праве иметь собственное мнение. Нет, не совсем так... и даже совсем не так.

Своё собственное мнение у меня было и есть всегда и по любому поводу. Вопрос в другом... Во-первых, я его не высказываю, а поддакиваю большинству и "правильной" точке зрения. Не спорю и не доказываю, даже когда мне очевидно, что господствующая точка зрения ошибочна.

– Кто ты такая, мелочь ничтожная, чтобы спорить и настаивать на своём?
– орала на меня-первоклассницу мама, когда я начала задавать ей вопросы о несоответствии официальных и школьных деклараций (политических, разумеется) тому, что внушают мне дома. Папа ещё был жив и слышал этот наш разговор, точнее, ругань с мамой. Я заметила, как вспыхнули алые пятна на его щеках, когда прозвучало "мелочь ничтожная". Я видела, как дрогнули его плечи. Но он опять промолчал. Потом - потом!
– он скажет мне нежно, что я не мелочь и не ничтожная, а мама просто очень разнервничалась из-за меня же, из-за того, как я буду жить в этом трудном мире...

Мама, видимо, очень часто сильно волновалась по этому поводу, и я нередко слышала в свой адрес не только "мелочь ничтожную", но и "идиотку без мозгов", и "тупое чучело", и много чего ещё. Моё мнение по любому поводу встречалось насмешливой улыбкой, а если мнение оказывалось вполне годным и разумным, то максимально положительная оценка такового заключалась в произнесённом с сакразмом "ну-ну".

Мне всегда было очень-очень плохо, когда надо мной смеялись или не уважали мою точку зрения. Унижение для меня - самая адская мука, поэтому я научилась скрывать своё несогласие с чем-то, научилась подстраиваться под "умное и правильное" большинство или под мнение "авторитета". Кто есть авторитет и на кого нужно ориентироваться, я всегда определяла быстро и безошибочно - невелика наука! А дальше нужно было лишь перемолчать, кивнуть, высказать нечто вроде "Ну, конечно, разумеется, так!" и жить себе спокойно в русле всеобщего одобрения и незаметности в массе.

Тут нужно понимать... Не одобрения я искала и не любви окружающих! Я искала только и исключительно отсутствие презрения, насмешек и ощущения себя изгоем. Больше мне ничего не надо было.

И это стало моей второй натурой! Даже в отношениях с близкими, с теми, кого я люблю и ценю, уважаю и за кого болею. И в этом месте, между прочим, ужас начинается... Говорю, что люблю их, а, получается, готова допустить то, что они сделают ошибки, иногда опасные! Но я всё равно молчу, хотя меня мучает тревога за небезразличных мне человеков и грызёт предчувствие последствий их ошибок, но... Я молчу. А если человек очень увлечён своей идеей и горячо радуется тому, что делает, то даже говорю с улыбкой: "Я за тебя очень рада! Ты так радуешься..." И в этом нет ни грамма насмешки, это искренне! Его хорошему настроению и улыбке я на самом деле радуюсь, потому что иногда знаю, что больше радоваться нечему: всё будет не слишком хорошо. Или даже очень плохо. Но молчу. Никто не знает, что я такая... умная и часто мудро предвижу дурной исход. Никто не знает, потому что я ни разу в жизни не сказала фразы "Я так и знала!" и не признавалась в том, что "кассандрила" заранее. В этом же стыдно признаваться! Тем более тем, кого любишь.

Любишь? Ой ли? Разве если бы я любила по-настоящему, то допускала бы фатальные ошибки тех, кто мне дорог? Разве меня волновало бы, что обо мне подумают, не будут ли смеяться надо мной, если любимым угрожают неприятности? Нет, определённо: любовь - не моя стезя. Не дано мне...

Настал тот момент, когда соседка начала меня "будить", а я сделала вид, что проснулась и поблагодарила её. Соседка выбрала на обед рыбу, а я - курицу. За едой мы вели вполне светскую беседу о погоде и её особенностях в Израиле... то есть, говорила соседка, а я слушала, как обычно, вполуха, чтобы вовремя вставлять вежливое "Да что вы говорите! Правда? Ну, надо же! Как любопытно!" и прочие правильные слова, свидетельствующие о моём интересе и вовлечённости в разговор. Углубляться в вопросы моей эмиграции и ситуации не позволяли, к счастью, набитые рты. А ещё милая дама любезно и настойчиво учила меня засовывать хумус в питу. Это оказалось действительно очень вкусно! Когда пили чай, я начала довольно демонстративно позёвывать, всем своим видом показывая, что всё ещё очень хочу спать.