Чтение онлайн

— Юрк, а я ведь отвыкла от тебя. Стесняться тебя стала.

— Может, мне уехать обратно? — пошутил он.

— Не выдумывай! — Она подошла к нему, все еще сидевшему за столом, обняла за шею, зарылась лицом в его волосы. — Понимаешь, какой-то ты стал не такой, изменился. Вот сидишь ты сейчас, а мне кажется, что это не ты, не тот Юрка, с которым, я в школу ходила, который на санках меня катал, а какой-то другой — немножко тот и немножко не тот. Даже «не тот» больше, чем «тот». Понимаешь, я так уже сжилась с мыслью, что ты где-то далеко, что, кажется, ты всегда будешь там далеко и я всегда буду тебя ждать и всегда наша встреча — самое хорошее, чего я ждала в жизни, — всегда будет впереди.

— Конечно, самое хорошее в жизни у нас с тобой впереди…

А на западе еще полыхала война.

Позади осталась Польша. Пятьсот семьдесят километров от Вислы до Одера прошла танковая бригада Новокшонова во главе передовых частей. Прошла без отдыха. По донесениям полковника Новокшонова командующий 2-й Гвардейской танковой армией генерал Богданов отмечал на оперативной карте пункты максимального продвижения своих войск за каждые сутки. И вот бригаду отвели во второй эшелон. А впереди — Берлин. Новокшонов нервничал: неужели то не пустят на Берлин?..

18 апреля глубокой ночью его вызвали в штаб корпуса. Комкор, навалясь грудью на огромный стол, лазил пальцами по плану Берлина. У Сергея теплым всплеском подкатила надежда.

— Товарищ генерал, по вашему приказанию прибыл…

Не поднимаясь, генерал кивком подозвал его ближе. — Пойдешь головным отрядом армии. А сейчас поедем к командарму. Он хочет дать тебе последние напутствия.

Командарм, как всегда, был немногословен. Приказал коротко повторить задачу. Потом отдернул шторку на карте.

— Отсюда, — задержал он карандаш на надписи «Фалькенберг», — двадцать первого в четыре ноль-ноль доложите.

— Есть доложить!…

И снова грохот брони, лязг гусениц — путь лежал через лесной массив к городу Альт-Ландсберг. Всю ночь шли с выключенными фарами. На рассвете бригада выскочила на опушку. Впереди, скрытый белесым туманом, лежал Альт- Ландсберг. Это в нем по данным разведки немцы сосредоточивают танки, артиллерию, это здесь они собираются задержать русских хотя бы для того, чтобы успеть оттянуть главные силы к Берлину. Но полковник Новокшонов знает цену стремительности. Батальоны развернулись в боевой порядок и устремились в атаку. С ходу, стреляя из пушек, они с трех сторон ворвались в городок. Но выбитые из города, немцы стянули силы и пошли в контратаку.

Бригада без передышки устремилась дальше, сбивая на ходу вражеские заслоны. В ночь на двадцать первое апреля был захвачен Фалькенберг. В четыре ноль-ноль Новокшонов доложил об этом командарму. Генерал передал по радио благодарность танкистам бригады и приказал:

— На Панков!..

Панков — это берлинский пригород.

И снова, не давая ни себе, ни противнику передышки, бригада, как острие огромного тарана, врезывалась в нафаршированные войсками предместья гитлеровской столицы, прошибала брешь и углублялась все дальше и дальше, к сердцу фашистской Германии.

В центре Панкова танкистов ждал ощетиненный орудийными стволами, мощный оборонительный кулак. Но комбриг обошел его и неожиданно появился в тылу у немцев.

Теперь к северо-восточной окраине Берлина путь был открыт. Но, к сожалению, не для Новокшонова. Он со своей бригадой должен пройти через Веддинг к Шарлоттенбургу и отрезать немцам пути отхода. Задача была: сжать вокруг столицы стальные тиски.

В ночь на 24 апреля по единственному, оставшемуся невзорванным, железнодорожному мосту новокшоновские танки проскочили через канал Берлин — Шпандауэр — Шиффарст и после множества скоротечных боев, наконец, ворвались в Шарлоттенбург, резко развернулись на левой гусенице и очутились лицом к центру столицы.

— На Берлин!

30 апреля бригада вышла к Бранденбургским воротам и навела свои орудия на рейхстаг. Освободительную миссию, о которой три с половиной года назад говорил Сталин на Красной площади, Сергей Новокшонов счел для себя выполненной.

Над Европой висела тишина. Дымилась изрытая снарядами и гусеницами земля, ветром разносило пепел. А эшелоны задубевших, жилистых солдат в выцветших гимнастерках уже мчались на восток, в Маньчжурию. Мчались безостановочно, торопливо. На станциях толпы народа встречали победителей. Во время коротких остановок на перронах разворачивали ребристые меха трофейные перламутровые аккордеоны, гремела музыка, слышался перестук каблуков, неслись песни.

В одном из таких эшелонов шагал и шагал по салону штабного вагона бывший командир танковой бригады полковник Сергей Григорьевич Новокшонов.

— А нервы у тебя, Сергей Григорьевич, пошаливают. Не замечал я раньше за тобой этого.

— Я сам не думал. Алексей Кузьмич, что таким чувствительным стану. Как только Урал перевалили и запахло Сибирью, места не нахожу. — Он остановился у окна, отодвинул штору, долго, задумчиво провожал глазами мелькавшие деревушки, разъезды. — Вот посмотреть так, здраво — что тут такого? Тайга, мрачные бревенчатые дома, амбары, заборы… — а до чего же кажутся сейчас родными! До слез трогает все это…

Генерал сочувственно молчал.

— До войны, еще зеленым юнцом, — продолжал задумчиво Сергей, — я дружил с одним ученым, со старым большевиком, бывшим связным Ленина и личным другом Сталина. С ним он вместе был в ссылке, потом, долгие годы переписывался. Так вот, однажды я его спросил, почему он, человек с такой биографией, живет в Сибири, а не где-нибудь в Москве или Ленинграде? Я бы, мол, непременно уехал из этой глуши. И знаете, что он мне ответил? Говорит: постарше будешь, молодой человек, поймешь, что краше Сибири нет для тебя места на земле… И вот теперь я в этом убедился. Убедился, когда побывал на чужбине, посмотрел бауэров, на их хваленую европейскую цивилизацию: на кирпичные дома с высокими черепичными крышами и убедился, что все-таки нет для меня роднее земли, на которой стоят вот эти бревенчатые дома с почерневшими тесовыми крышами, вот эти бани по-черному. Может, это называется «квасной патриотизм». Может быть! Но для меня это все-таки самое родное место. Прав был старик. Сегодня я это понял…

Генерал отложил бумаги, подошел к Сергею. И если бы тот не был так поглощен своими переживаниями, он бы сразу заметил резкую перемену в лице комкора.

— А как звали того старика? — спросил он. — Не Андрей Иванович Павлов?

Сергей вздрогнул, резко обернулся.

— Вы его знали?!

— Если ты о нем говоришь, то знал. Высокий такой, костлявый, с большими усами…

— Точно! Где вы его видели? Что с ним? Жив ли он?

Генерал помолчал, словно набираясь духу.

— Я встречал его в Иркутске, в Александровском централе, в тридцать восьмом году. Полгода сидели в одной камере… Помню, говорил он тогда: второй раз, мол, приходится сидеть здесь. Первый раз при царе сидел, а теперь, мол, довелось при Советской власти…

— Где он сейчас, что с ним? — не вытерпел, перебил Сергей.

Генерал ответил ровно, не повышая голоса:

— Умер он… в тридцать восьмом… У меня на руках умер.

— Отчего? На допросах били?

— Нет. Не били. И не допрашивали… Сердце отказало…